Единственный вариант для пламени

Прошло уже несколько дней после Танабаты. Асакуса будто выдохнула после фестиваля — но не до конца. Фонарики сняли, танцаку с бамбука убрали, лестницы к храму опять стали просто лестницами, а не дорогой к звёздам. Но воздух… воздух всё равно оставался другим. Густым, чуть вязким — не только от жары, но и от ощущений, которые в этот день каждый год поднимались как осадок на дне. Мидори это чувствовала лучше большинства. Для остальных воздух был просто воздухом. Для неё — постоянной переменной. Пара кварталов вокруг — её привычный радиус. Зона контроля. Дом, додзё, соседние лавки — всё у неё под тихим, почти незаметным надзором. Она чувствовала почти все изменения в этой зоне, особенно уровень кислорода. Давление, магнитные волны, влажность, из которой она создавала свой лёд. Сегодня всё было как обычно. Экзамены в Токио надвигались, как чёткая дата в календаре, но до них ещё оставалось время, которое взрослые заполняли по-своему. И ровно тогда же Конро с Хибачи решили исчезнуть «буквально на пару дней». Заполненный наполовину дорожный мешок Хибачи стоял у дверей, как маленький, но очень упрямый валун. Рядом — аккуратная, почти образцовая сумка Конро. Дом пах чаем, собранной дорогой и сухими травами, которые Мидори собрала для своих маленьких экспериментов. — Мы вернёмся раньше, чем ты успеешь надоесть всем своими нравоучениями, — говорил Хибачи, затягивая ремень дорожной сумки через плечо. — Максимум — две ночи. Он говорил бодро, но пальцы на ремне выдавали: держится сильнее, чем нужно. Мидори стояла у стола, немного в стороне, с кружкой чая в руках и выражением лица «я уже мысленно распланировала эти двое суток без вас». Внутри при этом шевелилось нечто похожее на лёгкую тревогу — не за себя, за них. Но озвучивать она этого не собиралась. Конро, поправляя ворот, уже в который раз проверял, всё ли он взял. Смену одежды, лекарства, деньги. И ещё раз, на всякий случай. — Пока нас не будет… — начал он, и в голосе прозвучала та осторожная нота, которая выскакивала у него редко. — Я хочу, чтобы ты иногда заглядывала к Хибачи домой. Мидори чуть приподняла бровь: — Ты хочешь, чтобы я проверяла, не устроит ли это пламенное недоразумение переворот? — Я хочу, — вмешался Хибачи, — чтобы ты приглядела, живы ли и не обуглены ли наши маленькие вулканы. Речь шла о Хинате и Хокагэ, которые могли устроить хаос даже посреди пустой комнаты. Сейчас они полностью оставались на Бэни. — Они со мной, — лениво донёсся из коридора знакомый голос. — Чего вы паникуете? Я уже умею отличать крик «я просто кричу» от крика «я горю». — Ужасно успокаивающая информация, — пробормотала Мидори. Конро не отступился: — Заглядывай к ним, — повторил он, глядя на дочь. — Не контролировать, не командовать. Просто… смотреть, чтобы близняшки были здоровы, ели что-то кроме лапши и не тренировались прыгать в огонь. Он произнёс это спокойно, без излишней драматичности, но нагрузка в словах чувствовалась. Мидори на секунду задумалась, потом кивнула: — Хорошо, — сказала. — Но если я застану их за тем, что Хината учит Хикагэ поджигать занавески, а Бэнимару это комментирует, а не запрещает — я включу это в список ваших с дедом ошибок воспитания. Задним числом. — Справедливо, — выдохнул Конро. Хибачи подошёл, шумно втянул воздух, будто хотел запомнить этот дом таким, какой он есть сейчас: с сапогами у входа, кружками на столе, дочерью и внучкой в одной комнате. Хлопнул Мидори по плечу — не сильно, но ощутимо: — Ты тут за старшую, — сказал. — Но без самодеятельности. Если что-то пойдёт не так — не геройствуй, зови людей. Если что-то пойдёт не так, эхом отозвалось в её голове. — У меня есть голова, — напомнила она. — Я умею ей пользоваться. — Тем и страшно, — вздохнул Хибачи и, уже обуваясь, крикнул в коридор: — Бэни, слезай, мы пошли! Откуда-то сверху, с крыши, лениво протянул: — Я уже слез. Два раза. Вы просто медленные. Появился на ступенях — в своих привычных ботинках, даже летом, с растрёпанными волосами и белой футболке, явно использующейся для тренировок. Он на секунду задержал взгляд на Мидори, как будто проверяя, как она держится, но тут же отвернулся. — Дед, я обещаю ничего не сжечь, — сказал он. — По крайней мере, специально. — Ты обещаешь такое каждый раз, — буркнул Хибачи. — Ладно. — Он обернулся к Мидори ещё раз. — Помни. Не болтай лишнего. Это была не столько просьба, сколько напоминание: её способность — тайна. Знали только семья и этот вот огненный нахал, которого дед когда-то притащил в дом, как мокрого щенка. Остальные считали её просто слишком умной девочкой с манией величия из-за избалованности. Многие думали, что это из-за того, что она пользуется положением деда и отца. А кто-то вообще считал её иродиевой. — Я знаю, — ответила она, даже не вздохнув. Они ушли немного шумно: с хлопком двери, шуткой Хибачи в сторону соседей. Дом стал тише, воздух стал свободнее — и одновременно тяжелее. Первый день без них был… нормальным. Странно нормальным. Утром — тренировка в додзё. Двор пах нагретым деревом, потом и рисовой пылью. Хибачи отсутствовал, но его голос как будто всё равно стоял в воздухе, потому что ученики повторяли его команды сами — по привычке. Командование взял на себя один из старших, а Бэнимару лениво шёл «помогать», иногда корректируя стойку, иногда просто давая кому-то подзатыльник за невнимательность. Мидори работала как обычно: спарринги, бег, разминка. При этом, как всегда, держала полрайона в ощущении. Где-то кипела вода, где-то открыли новую жаровню, где-то дети подолгу играли с бенгальскими огнями. Она всё это фиксировала краем сознания, не мешая себе при этом драться. К вечеру, уже после тренировки, она свернула к дому Хибачи. На крыльце валялась маленькая деревянная лопатка. Внутри было слышно: кто-то бегает, кто-то смеётся, кто-то ворчит. Она постучала два раза и, не дожидаясь ответа, приоткрыла. — Мидори! — сразу же завизжал тоненький голос. К ней тут же припечатался тёплый комок — Хината, вся в каких-то пятнах, в слишком большой для неё футболке, которая когда-то была чьей-то тренировочной. В следующий миг к другой ноге прилипла вторая — Хикагэ, более серьёзная, с торчащими хвостиками, но тоже вся в радости. — Ты пришла! — Хината уткнулась ей в живот. — Ты не пропала! — Я никогда не обещала пропадать, — сухо заметила Мидори, но ладонь сама собой легла девочке на голову, чуть погладив. — Я сказала «зайду вечером». В глубине комнаты, за низким столиком, сидел Бэнимару. На нём была обычная домашняя хакама, кимоно, волосы убраны в небрежный хвост. Перед ним — тарелка с лапшой. Рядом — тарелки поменьше, почти пустые. — Смотри-ка, — протянул он. — Часы в голове всё ещё работают. — В отличие от некоторых, — парировала она. — Вы уже ели? — Да! — радостно закричала Хината. — Мы ели лапшу! И ещё яйко! — Яйцо, — автоматически поправила Мидори. — Яйцо, — послушно согласилась Хината и тут же переключилась: — А ты будешь лапшу? Бэни много сделал! — Нет, — ответила Мидори. — Я ела дома. Она окинула взглядом комнату. Небольшой беспорядок. Игрушки — в основном по углам, не посреди прохода. Ничего не горит, не дымит, не плавится. — Что вы делали весь день? — спросила она, больше для статистики. — Бегали, — сообщила Хината. — Играли, рисовали! Бэни учил нас кидать мячи! — Я объяснял, — вмешался Бэнимару, — почему не надо кидать их в чужие головы. — И ещё они пытались поджечь тряпку, — сухо добавила Хикагэ. — Но я сказала, что деда нас убьёт. Мидори прищурилась: — Поподробнее. — Она сама вспыхнула, — невинно сказала Хината. — Чуть-чуть. — Чуть-чуть — это когда свеча, — заметил Бэнимару. — Тут было чуть больше, чем свеча. Но мы всё потушили. — Он повернулся к ней, раздражающе спокойно. — Всё в норме, ледяная. Не смотри так, будто я поджёг дом. Она только вдохнула поглубже, проверяя воздух ещё раз. Никаких следов потухшего большого пожара. Никакого оплавленного дерева. Значит, действительно «чуть-чуть». — Ладно, — сказала она. — Пока всё в пределах допустимого. Близняшки повисели на ней ещё чуть-чуть, потом переключились на какую-то игру с деревянными кубиками. Мидори посидела, как бы между прочим проверяя ещё и аптечку, и запасы риса на кухне, и то, что Бэнимару хотя бы пытается соблюдать режим сна детей. Всё выглядело… на удивление прилично. — Если они выживут до возвращения деда, — заметила она, поднимаясь, — я даже подумаю, что ты не самый плохой вариант няньки. — О, — усмехнулся он. — Это почти похвала. Осторожно, не сломай себе язык. — Не переживай, — отрезала она. — Я не настолько безответственна. Она уже стояла на пороге, когда мир передёрнуло. Не глазами — дыханием. Где-то в двух кварталах от дома Хибачи воздух вдруг дернулся. Резко, как будто кто-то вогнал туда раскалённый штырь. Температура в той точке резко пошла вверх, уровни некоторых газов поменялись. Сначала чуть-чуть, как предвкушение. Потом — рывок. Мидори замерла. Взгляд её на секунду расфокусировался — не на том, что перед глазами, а на карте, которая рванулась в сознании. Вот, подумала она. Там. Она знала последовательность. По личному опыту, по чужому, страшным описаниям и по своим собственным моделям. Характерное вспучивание кислорода, резкий выброс тепла из одной точки, изменение плотности воздуха — как будто кто-то сделал дырку в нормальной картине и в неё вдавилось пламя изнутри. Самовозгорание. — Мидори? — тихо спросила Хикагэ, заметив, как у сестры глаза стали странными, чуть стеклянными. — Сиди, — автоматически сказала Мидори. — И не выходите на улицу. Она уже повернулась обратно в комнату, отыскивая взглядом Бэнимару. Тот её состояние заметил сразу. — Что? — коротко спросил он, поднимаясь. — В двух кварталах, — тихо сказала она. — Переулок за лавкой с рыбой. Самовозгорание. Он не спросил, откуда она знает. — Дети — в заднюю комнату, — бросил он близняшкам, уже шагая к двери. — Немедленно. Никого не впускать, самим не выходить. — Но… — начала Хината, нижняя губа задрожала. — Хината, — вмешалась Мидори, поднимая руку. Голос у неё был ровный, профессорский. — Это не игра. Слушайся. Хикагэ молча схватила сестру за руку, потянула в глубину дома. Маленькие пятки застучали по полу. В последнюю секунду Хината оглянулась, глаза огромные, напуганные, но она всё же шагнула внутрь. Дверь задней комнаты хлопнула, задвижка щёлкнула. — Пошли, — сказал Бэнимару. Она шагнула на крыльцо, на автомате отмечая влажность воздуха, направление ветра, количество людей на улице. Повернула голову — не глазами, картой: туда, где воздух кипел. — Там, — показала пальцем. — Если он сместится на дом с зелёной крышей, огонь пойдёт по балкам дальше. Нужно вытащить его на открытое пространство. — Сначала надо к нему подобраться, — бросил он и уже сорвался с места. Она не отстала. Пока они добегали, Асакуса успела опознать опасность. Крики раздавались от двух соседних улиц. Кто-то просил воды, кто-то молил богов о спасении, кто-то звал мать. Женский голос, сорванный до хрипа, кричал имя. Дальше — глухой удар, звон посуды, плач ребёнка. Нормальная живая жизнь ломалась под ненормальным огнём. Переулок за лавкой с рыбой они узнали сразу. Узкий, с нависающими балками, с вяленой мелочью, висевшей под навесом. Только сейчас вместо рыбного запаха там стоял тяжёлый, жгучий дух горящей органики. Люди скапливались у выхода, ещё не решаясь подойти ближе. Кто-то держал в руках ведро, кто-то — ребёнка, кто-то — ничего, кроме собственного парализованного страха. Мидори ещё у входа почувствовала удар температурой. Она почти физически увидела линию, как на графике: в центре — пик, вокруг — пологий подъем. В центре, где стоял пик, горел человек. Пламя облепило его, как вторая кожа. Сначала казалось, что это просто факел в человеческом очертании — безликий, выжженный. Но стоило приглядеться — и можно было различить кое-что ещё. Движения. Не хаотичные, как у тех, кто терял разум вместе с телом. Не бессмысленные броски на всё, что движется. Этот огневик двигался иначе: отступал на шаг от бросаемых ведёр воды, обходил стороной большую кучу тряпья, но целенаправленно бил по балкам на стенах. Дерево вспыхивало с первого удара. Огонь не просто жрал — работал. — Он выбирает, — выдохнула Мидори. — Не реагирует рефлекторно. Он… анализирует. Людям это была лишняя информация. Бэнимару же только сильнее сжал челюсти. — Вот же… — тихо выругался он. Он уже шагнул вперёд, но Мидори подняла руку: — Стой. — Ты сейчас не вовремя, — бросил он, напряжённый. — Если ты ворвёшься, как обычно, — быстро сказала она, — он двинется не на тебя. Он выберет более выгодную цель. Например, людей у выхода. Или дом за углом. Нам нужно перекрыть варианты. Где-то внутри её уже собиралась схема: узкий проход, высота балок, ширина плеч огневика, расстояние до выходов. И — самое главное — газовый состав. Там, где было больше кислорода, пламя взлетало чуть выше, там, где меньше — сжималось. — Ты хочешь, чтобы я дал ему выбор? — скептически спросил он. — Я хочу, — отрезала она, — чтобы выбор у него был один — ты. Всё остальное я заберу. Он напрягся: — Всегда мечтал остаться единственной опцией для горящего монстра. Она даже не улыбнулась — не тот случай. — Я понижу концентрацию кислорода вокруг боковых целей, — объяснила она. — Он будет избегать «плохого» воздуха и идти туда, где пламени легче. Это ты. Ты — его лучшая возможность для горения. — Ужасно звучит, — заметил он. — Но логика в этом, определённо, есть. Она уже делала. Чтобы никто не заметил, ей нужно было выглядеть так, будто она просто думает и смотрит. Внешне — никаких жестов. Внутри — почти болезненное усилие. Она чувствовала дыхание переулка — как чужое тело. В одном месте воздух был густым, тёплым, насыщенным. В другом — легче. Она «поддела» эту ткань и тихо, осторожно начала её перекраивать. Сдвигая лишний кислород от боковых стен к центру, вытягивая его из того места, где могли вспыхнуть занавески, наоборот — насыщая участок у самого огневика и — по мере возможности — зону чуть дальше, где стоял Бэнимару. Казалось, что она сжимает в руках тонкую мокрую тряпку — только это была не ткань, а воздух. Голова загудела, в висках зазвенело, но концентрация не падала. Снаружи это выглядело… никак. Чтобы подстраховать, она достала из сумки небольшой металлический баллон — приготовленный заранее для «опытов» — и демонстративно поставила его у ноги. — Что это? — спросил кто-то из толпы. — Жидкий азот, — бросила она. — Не лезьте. Слово «азот» само по себе было для соседей почти магией. Достаточно, чтобы поверить: изменения происходят из баллона, а не из её лёгких. Огневик тем временем действительно отреагировал. Когда пламя на ближней к дому балке попыталось перекинуться выше, воздух там оказался «плохим»: огонь шелохнулся, но не разгорелся. Зато в центре стало легче — туда, где стоял Бэнимару, пламя тянулось охотнее. — Гони его к выходу, — тихо сказала она, не спуская внутреннего взгляда с картины. — Там больше пространства, меньше ресурсов для огня. И больше моих возможностей. — Ты говоришь, как дед на лекции, — буркнул он. — Ладно. Он шагнул вперёд — уже не как бездумный таран, а с учётом её слов. Не стал бросаться прямо в центр; сместился в сторону, заставляя огневика повернуться к нему. Пламя дрогнуло, чуть потянулось, чувствуя свежий, насыщенный воздух у его фигуры. — Эй! — крикнул он существу, которое когда-то было человеком. — Сюда. Со мной проще. Это был глупый вызов — огонь не понимал слов. Но внутри всё ещё мог оставаться кто-то, кто помнит звук голоса. Огневик рванул. Не на людей у выхода, не в сторону балок — на него. Удар был сильным. Пламя взвилось, жар ударил в лицо всем, кто стоял рядом. Но Бэнимару не отошёл. Его собственный огонь поднялся в ответ — не ураганом, а направленным потоком. Он встретил удар в корпус, увёл часть в сторону, часть — вверх. Мидори чувствовала это столкновение, как удар по своим нервам. Кислород вокруг них дрожал — слишком много, слишком быстрое потребление. Её задача была противоестественной: дать огню разгореться ровно настолько, чтобы у Бэни был шанс ударить в ядро, а потом резко перекрыть подачу топлива. Огневик был быстрым. Слишком быстрым для большинства. Но не для него. И не для них двоих вместе. — Слева! — крикнула она, когда увидела, как пламя тянется к куче тряпья. Бэнимару почти не повернул головы. Просто шагнул так, чтобы огонь пошёл в него. В меня, значит, в меня, мелькнуло у него. Удар. Ещё один. Огонь шёл волнами. Но его собственное пламя держалось плотной оболочкой, пропуская жар лишь частично. Кожа не горела. Горели мышцы. Уставали лёгкие. — Ты его не сломаешь силой, — выдохнула она. — Тебе нужно… — она сглотнула, — дать мне секунду. — Одну? — хрипло усмехнулся он. — Размечталась. И всё-таки подстроился. Серией быстрых, грубых ударов он заставил огневика сместиться ближе к выходу — туда, где воздух был хоть немного под её контролем. Там не было балок, не было тряпья, не было легковоспламеняющихся мелочей. Там были только камни и они двое. — Сейчас, — сказала она. — На счёт три… нет. На «сейчас». Как только почувствуешь, что он пошёл вперёд, а не в сторону. Это был риск. Если она перекроет кислород слишком поздно, огонь расползётся по краю, зацепив то, что не нужно. Слишком рано — Бэни не успеет нанести ещё удар. Она ловила момент. Внутри всё гудело от напряжения. Воздух вокруг их связки был как натянутая струна. Пламя на груди существа вдруг собралось плотнее, как будто внутри что-то рванулось вперёд — последняя попытка. Оно качнулось. — Сейчас, — очень тихо сказала она и рванула вправо — не ногами, воздухом. Кислород вокруг них схлопнулся. Не полностью — люди бы начали задыхаться. Но достаточно, чтобы пламя на мгновение осело. Стало вязким, тяжёлым. Бэнимару почувствовал это телом. Ударил. Точно. В ядро — туда, где пламя сжалось сильнее всего. На секунду всё стало белым. Звук как будто ушёл. Потом пламя взорвалось вверх — не столько от его удара, сколько от того, что ему резко стало нечем гореть. Огненный столб взвился, ударил по стенам, лизнул небо. Переулок наполнился жаром и светом. Люди у выхода зажмурились, инстинктивно закрывая лица руками. Потом всё осыпалось вниз. Огонь превратился в густой, пахнущий железом и гарью дым. Где-то шипела вода, падая на остывающие остатки. На земле осталось обугленное, тяжёлое, безымянное. Мидори выпустила воздух, который держала. Голова закружилась. В висках стучало так, будто ей самой не хватало кислорода. Она ухватилась ладонью за холодный камень стены, удерживаясь в вертикали. Бэнимару стоял посреди переулка. Широко дышал, но стоял. На нём было много копоти, одежда местами подплавилась. Кожа под ней — цела. Его огонь, как всегда, защитил его тело. Но глаза… глаза были чуть более тёмными, чем обычно. Усталость там сидела глубже, чем просто после тренировки. Он повернулся к ней. — Ты, — выдохнул он, — как всегда, выбрала самый неприятный способ помочь. — Зато эффективный, — ответила она, пытаясь, чтобы голос не дрожал. — Ты жив. Переулок — нет. — Люди — живы, — поправил он. — Это главное. Люди действительно приходили в себя. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то стоял, глядя на обугленные останки, с тем самым странным выражением лица, в котором смешиваются страх, жалость и облегчение, что это был не он. Кто-то уже благодарил — низкие поклоны, сбивчивые слова. «Спасибо», «спасли», «боги вас берегут». Они с ней стояли чуть поодаль от этих слов. Как два механизма, которые только что отработали до отказа и теперь остывали. Мидори оценила вновь воздух. Температура падала. Газы возвращались к норме. Никаких новых вспышек. Внутри — пустота и лёгкая дрожь. — Сядь, — неожиданно сказал Бэнимару. — Я стою, — автоматически возразила она. — Ты сейчас упадёшь, и мне придётся тебя ловить, — сухо пояснил он. — А я сегодня уже устал от героизма. Он подошёл ближе, не дотрагиваясь, но встав на расстоянии вытянутой руки. На случай, если она всё-таки решит падать. Она хотела возмутиться. Хотела сказать, что всё под контролем. Вместо этого медленно, с аккуратной, даже обидной осторожностью присела на низкий выступ у стены. — Просто слишком много переменных, — тихо сказала. — Слишком быстро. — Ты слишком много тащишь на себе, — так же тихо ответил он. — В голове. Она посмотрела на него. На его привычную ленивую ухмылку, которой на этот раз не было. На то, как он стоит рядом — не напирая, не отстраняясь. Внутри начало шевелиться то самое странное чувство, которое она не любила: как будто в её идеально выстроенную систему кто-то добавил новый, непроверенный фактор. Почему мне так важно, что он стоит? — раздражённо спросила она себя. Почему, когда она начинала падать, ноги сами подали команду «держать»? — в свою очередь думал он. Два бойца, чьи способности дополняют друг друга. Кислород и огонь. Голова и кулаки. Если один из элементов ломается, система рушится. Но там, глубже, что-то тихо, упрямо утверждало: дело не только в системе. Когда они вернулись к дому Хибачи, было уже темно. Лампы на улице горели тусклым светом, навесы отбрасывали длинные тени. Асакуса постепенно приходила в себя после происшествия — но ещё долго по переулкам ходили разговоры. — Они спасли того мальчишку… — Говорят, огонь был странный… — Слышала, у девчонки Конро какие-то страшные химикаты… Слово «химикаты» Мидори услышала краем уха. Не стала поправлять. Пусть думают, что это всё «жидкий азот» и глупая любовь к учебникам. Так безопаснее. У дома Хибачи из-под щели двери тянуло тёплым светом. Как только они вошли, на них налетели два маленьких сгустка энергии. — Бэни! — Хината вцепилась ему в ногу. — Ты пахнешь плохо! — Ты пахнешь горелым, — уточнила Хикагэ. — Не болит? — Не болит, — сказал он. — Всё хорошо. — Ты был в огне? — шепнула Хината, широко раскрыв глаза. Мидори посмотрела на них — маленьких, торчащих, живых — и почувствовала, как внутри медленно отпускает. Они не видели этого. Они не стояли в переулке. И слава богу. — Он был, — спокойно сказала она. — И вышел. Как всегда. — Мидори тоже была! — вдруг вспомнила Хината. — Я устала, — ответила она. — Но всё нормально. Хикагэ серьёзно кивнула, принимая это как официальный медицинский отчёт. — Мы сидели тихо, — гордо сказала она. — Как ты сказала. — Это важно, — кивнула Мидори. — Вы сделали всё правильно. Она поймала на себе взгляд Бэнимару. В этом взгляде было всё то, чего ни один из них сейчас не стал бы произносить вслух. — Тебе надо отдохнуть, — сказала она. — И им — тоже. Завтра всё равно будет шумно. — А тебе? — усмехнулся он. — Ты, наверное, побежишь считать формулы и писать отчёт. — Возможно, — парировала она. — Кто-то же должен понимать, что произошло. Мидори, уже стоя в дверях, уловила, как внутри у неё, глубоко, шевельнулось что-то похожее на ту самую искру, с которой они сегодня играли весь вечер. Только эта искра была не между деревянными балками, а между ними. Не яркая, не пожар. Тонкая, упрямая. Та, которая не гаснет от одной лишь попытки сделать вид, что её нет. Она закрыла за собой дверь и вышла в тёмный переулок. Воздух был ровным. Диаграмма перед внутренним взглядом выровнялась — температура, давление, кислород. Всё — в пределах нормы. Только одна величина оставалась непонятной — та, что связана не с кислородом, не с углём, не с азотом. С тем, как сердце чуть сбивается с ритма, когда где-то очень близко в этом же воздухе дышит человек с огнём в груди и глупыми, но очень честными глазами. И ни она, ни он пока не были готовы признать, что это тоже — параметр, с которым придётся научиться жить.