Долгожданное письмо из Токио

Конро с дочерью возвращались в Асакусу уже ближе к вечеру. День тянулся бесконечно: дорога в Токио, экзамены, обратно на поезде, духота, люди — к тому моменту, когда знакомые улицы, наконец, встретили их привычным шумом, казалось, что прошла не половина дня, а несколько суток. Жар. Каменные плиты под ногами всё ещё отдавали тепло, будто солнце, спрятавшись за домами, просто сместилось чуть в сторону, но никуда не делось. Воздух был вязким, пах духотой, жареной рыбой, соевым соусом, сладкими соусами с уличных лавок. Люди уже не спешили: кто-то сидел у порогов, вытягивая затёкшие ноги, кто-то тащил домой корзины с продуктами, где-то хохотали дети, пытаясь гоняться за собакой ленивее их самих. После стерильных коридоров токийской академии со светлыми стенами и тонким запахом краски эта неровная, шумная суета казалась почти домашней. Возвращение в хаос, который ты знаешь по именам. Конро шагал тяжело, как человек, который за один день прожил чужих жизней больше, чем свою. Футболка прилипла к спине, подол хакамы был в пыли и еле волочился по земле, волосы на висках влажно липли. В одной руке он всё ещё сжимал папку с документами — бессмысленный жест, но отпускать её он не спешил, словно с ней удерживал и сам факт того, что день уже позади. Мидори шла рядом, но чуть позади. Походка у неё была усталой, но собранной; плечи — ровными. По виду — обычная четырнадцатилетняя девочка после экзаменов: под глазами лёгкие тени, губы сжаты чуть сильнее обычного. По внутреннему ощущению — человек, который уже начал мысленно раскладывать сегодняшний день на блоки: поездка, бюрократия, тесты, свои ошибки и чужие. Вместо того чтобы сразу пойти домой, они свернули в привычный переулок, ведущий к додзё Хибачи. Так было договорено заранее: как только вернутся из Токио — сначала отчитаются деду, потом уже можно развалиться по домам. Двор додзё жил своей усталой, но бодрой жизнью. Сквозь приоткрытые двери тянулись внутрь и наружу одни и те же звуки: глухие удары по макиварам, короткие выкрики, хриплые вздохи. Воздух внутри был плотным от пота, нагретого дерева и пыли с татами. На крыльце стояли выбитые старые сандалии, рядом — ведро с водой, в котором уже кто-то остужал ладони. Хибачи, как и ожидалось, был в центре этого вихря. Он стоял посреди зала, широким жестом задавая движение: где-то поправлял стойку, где-то буквально переставлял ученика на нужное место. Голосом легко перекрывал общий шум, одной фразой возвращая внимание туда, где оно ему было нужно. Тренировка подходила к концу. Подростки растягивались, кто-то лежал на спине и пытался украдкой дышать ртом, кто-то уже собирал своё оружие. По залу плавало ощущение приятной усталости — того самого состояния, когда тело больше не может, но мозг доволен. Бэнимару, как и почти всегда, был здесь же. Не в центре и не у стены — на привычном для себя «на краю». Он сидел на ступеньке у опорного столба, одной ногой на татами, другой — на деревянном полу. Спина упиралась в столб, руки были спрятаны в рукава хаори, которое он не удосужился застегнуть. Влажные пряди волос прилипли к шее. Он смотрел на зал с видом человека, который ничего не делает, но знает, куда в каждый момент направлен общий ритм. Когда Конро с Мидори вошли во двор, шум немного стих. Несколько пар глаз скользнули в их сторону — любопытство, уважение, интерес. Хибачи обернулся первым. Уставшее после тренировки лицо тут же ожило, соседние морщины у глаз углубились, когда он их увидел. — Ну как прошли экзамены? — спросил он, отходя с татами на деревянный пол. Голос его прозвучал так, будто он повторял эту фразу в голове весь день. — Сложно было? Конро тяжело выдохнул, проводя ладонью по лицу, словно хотел стереть с него и жар, и токийскую толпу. — Не спрашивай, — сказал он, но сам же первым продолжил, хватаясь за голову. — Это какой-то ад, а не экзамен. Он говорил больше про всё вокруг. Про коридор, набитый родителями так, что дышать было нечем; про тяжёлый, кислый запах пота и раздражения; про обрывки фраз — про «квоты», «баллы», «прошлогодние показатели»; про то, как каждый взгляд цеплялся за табличку с названием академии, будто от этого что-то менялось. — Рядом с огневиком не так жарко, как в этой толпе, — мрачно заметил он. — Все считают своих детей самыми достойными для обучения в академии. Чуть ли не готовы друг друга сжечь, чтобы тот не прошёл. И эта их бюрократия треклятая… Очереди, анкеты, ещё подписи, ещё бланки. Чувствуешь себя не родителем, а курьером. Мидори слушала и молчала. Для неё сегодня главным были не коридоры и родители, а сама структура испытаний. Толпа вокруг была раздражающим шумом, но не центром. И всё же его слова влетали в её голову, цеплялись за уже имеющиеся картинки. — А я предупреждала, что примерно так и будет, — спокойно напомнила она. — Но ты меня не послушал и решил пройти через это со мной. Она говорила не упрекая, а как человек, который заранее выдал прогноз, увидел его сбывшимся и отметил это. Конро махнул рукой, соглашаясь — да, предупреждала. Но в нём ещё кипело другое. — Да ещё к ней начал клеиться какой-то мужик старше меня, — добавил он, и голос стал низким, злым. — Фу. Противно становится. Как можно смотреть на неё в таком ключе? Меня сейчас стошнит. Картинка вспыхнула снова: узкий коридор, жаркое стекло, чужие лица; мужчина в не первой свежести костюме, слишком широкая улыбка, слишком долгий взгляд на её ноги, неуместные вопросы. Тогда, в моменте, Конро ничего не сказал — просто взял Мидори за локоть и увёл. Сейчас же от одной мысли о том, как это выглядело со стороны, его передёргивало. — Ты главное не пытайся это слишком ярко представлять, — буркнул Хибачи, но в голосе сквозило: сам уже представил. — И вот зачем ты это сказал? — Конро искоса посмотрел на него. — Теперь у меня это в голове сидеть будет. Фуууу… Она ведь ещё ребёнок. Слово «ребёнок» сорвалось почти автоматически — как попытка вернуть всё туда, где ещё можно спрятать под пледом. — С точки зрения науки, я уже подросток, а не ребёнок, — поправила его Мидори, чуть сдвинув плечом. — И раз я уже способна породить жизнь, то таких в моём окружении будет много. Она произнесла это с той самой холодной объективностью, которая обычно выворачивает собеседникам мозг. Никаких красок, только факты. — Правда, — продолжила она, чуть прищурившись, — в основном это будут такие же подростки, как я, не мужланы, которые годятся мне в отцы. Они просто не могут построить отношения с дамами своего возраста, вот и лезут к неокрепшим умам. Слова прозвучали отстранённо, но для неё это были не просто язвительность, а сформировавшееся наблюдение. Где-то сбоку тихо фыркнул Бэнимару. Он чуть выпрямился, переставляя вытянутую ногу. — Очаровательно, — протянул он. — Один такой «мужлан» нарвётся — и ему очень не понравится знакомство с кулаком. Он говорил спокойно, даже лениво, но по тому, как хищно на секунду сузились глаза, было понятно: это не пустые слова. Мидори повернула голову, глянула на него поверх плеча. — Слишком много чести, — ответила она. — Хватит того, что я ему скажу, что о нём думаю. Никакого упоминания о том, что она умеет; только сухое «я с этим сама разберусь». — Ты, конечно, можешь, — признал он. — Но иногда удобно иметь рядом кого-то, кто просто подойдёт и встанет между. — Если встанешь ты — тебя же потом ещё и отмазывать придётся, — отрезала она. — Лишние проблемы. Фраза прозвучала, как обычная колкость, но внутри неё, под углом, таилась та самая «немного заботы»: мне не нужна ещё одна мишень. — Забавно, — усмехнулся он. — Переживаешь за того, кто сам жарит всё вокруг. — Переживаю за то, что ты громкий, — сказала она. — И привлекаешь слишком много внимания. Он пожал плечами, согласившись. Тут спорить было сложно. Хибачи, слушая эту перепалку, хмыкнул и перевёл разговор в привычную колею: — Я иногда начинаю сомневаться, — сказал он, разглядывая внучку, — а точно ли тебе четырнадцать. Мидори чуть скривила губы. — Вам просто повезло, — отметила она, уже обращаясь к Конро, — что у меня этот период проходит достаточно ровно. Она ненадолго задумалась, и в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес к эксперименту. — А вот если бы у нас в семье была диктатура, а не гармония и понимание, — продолжила, — то я бы вела себя, нууу, к примеру, как Бэнимару. Крушила бы всё вокруг. Сказано это было с сухой насмешкой, но в этом «как Бэнимару» было признание: она признаёт за ним силу и хаос, просто выбирает другой путь. — Спасибо, — лениво заметил он. — Неплохая характеристика. — Не переживай, — холодно заверила она. — Я не стараюсь выглядеть, как ты. Он только усмехнулся, не особенно расстроившись. Конро, вздохнув, покачал головой: — Ну, скажи, Хибачи, — посмотрел на старика, — это ведь странно. Я в её возрасте вел себя черт пойми как, перечил тебе, бунтовал. А она… она… Он не договорил, но и так было понятно: его одновременно и радовало, и тревожило, что она не рушит стены, не хлопает дверьми, не кричит «вы ничего не понимаете». Слишком ровно. — Радуйся, — отмахнулся Хибачи. — Что мы с тобой не переживаем то, что пережил я с вами двумя. Иначе ты бы давно кого-нибудь убил. Он говорил легко, но под этим чувствовался опыт — тяжёлый, прожитый. Разговор сам собой сдвинулся в сторону того, что сегодня было для Мидори непривычным. — Кстати, — вспомнил Конро, — Мидори сегодня очень долго общалась с другой девочкой, её же возраста. В его голосе прозвучало чуть-чуть облегчения: дочь не только с книгами разговаривает. — Да? — оживился Хибачи. — И кто же она такая? — Она просто умеет думать головой, — сказала Мидори. Тон стал мягче. — И также любит науку. Надеюсь, она поступит в академию. — Расскажи про неё, — попросил Конро. — Ты так редко общаешься со своими сверстниками. — Её зовут Хибана, и она сирота, — ответила Мидори. — Увлекается химией и хочет изучать способность от «дьявола». Слово легло в воздух тяжёлым акцентом. — От дьявола, значит, — протянул Хибачи. — Она считает, что способности у нас от дьявола, — пояснила Мидори, — иначе они бы не убивали людей. Доля правды в этом есть, как ни крути. Она говорила без насмешки. Её интересовала не религиозная часть, а логика, по которой девочка собирала мир. — Интересная, конечно, мысль, — почесал затылок Хибачи, — но от нас далека. — Полностью согласна с тобой, дедуля, — сказала Мидори. Подошла к нему, потянулась обнять, как будто только сейчас вспомнила, что день вообще-то был длинным и тяжёлым. Хибачи уже поднимал руки, но внезапно поморщился: — Дорогая, я грязный и вонючий после тренировки, — предупредил он честно. — Давай я проведу с тобой время после онсэна. От него действительно ощутимо тянуло потом, татами и улицей. Мидори театрально вздохнула: — Эээх, вы идёте сегодня в онсэн. Так хочется с вами, но… Она не договорила и развела руками и посмотрела на отца. Тот выглядел так, будто если его сейчас посадить в горячую воду, он там растворится. — Ладно, тогда вы собирайтесь, а я пошла домой, — заключила она и коротко хмыкнула, глядя на измученного Конро. — Отцу не помешает расслабиться после сегодняшнего. — Это да, — поддакнул Хибачи, хлопнув Конро по плечу. — Иди, переодевайся, герой. Ученики тем временем окончательно разошлись по углам и к выходу; зал медленно пустел. Мидори развернулась к двери. На крыльце, где тень уже расползлась широким пятном, её догнал знакомый голос: — Эй, Сагамия. Она остановилась и взглянула через плечо. У входа, чуть в стороне, облокотившись об косяк, стоял Бэнимару. Хаори он снял, футболка прилипла к спине, волосы были чуть растрёпаны после тренировки. — Что? — спросила она. — Будешь рассказывать, как правильно сдавать экзамены, не сдавая их? Он прищурился. — Нет, — ответил. — С этим ты сама справилась. Просто спрашиваю, как тебе Токио. — Нормально, — повторила она. — Немного воздух загрязнён. А, в целом, недурно. Он скользнул взглядом по её лицу: усталые глаза, бледноватая кожа, тонкая, сжатая линия губ. Всё выглядело нормально — по меркам человека, который только что сдал серьёзный экзамен. Но он увидел то, что другие могли бы пропустить: насколько она при этом собрана, насколько сильно давит на себя изнутри. — Конро бурчал, — лениво сказал он, — про какого-то идиота в коридоре. Мидори чуть дёрнула плечом, как будто стряхивала с себя чужие руки, которые давно убрали, а ощущение осталось. — Он всё утрировал, — холодно заметила она. — Ничего нового. — Я не спрашиваю, что там было, — сказал Бэнимару. — Я говорю: если ещё раз кто-то полезет так близко — дай знать. Не обязательно словами. Она усмехнулась уголком губ. — Я что, похожа на ту, кто зовёт на помощь? — спросила. — Я сама отлично умею отправлять людей подальше. — Похожа на ту, кто всё делает сама и потом лежит лицом в подушку, — парировал он. — Иногда полезно переложить часть работы на других. — Я не люблю делегировать, — сухо ответила она. — Люди всё портят. — Приятно слышать, — хмыкнул он. — Но если тебе вдруг понадобится громкий способ показать кому-то дверь — только попроси. На секунду в его голосе исчезла насмешка; осталась только простая, чуть грубоватая готовность стоять рядом в такие моменты. Мидори посмотрела на него чуть внимательнее, чем обычно. — Если мне понадобится громкий способ, — тихо сказала она, — ты действительно будешь первым в списке. Он усмехнулся. — Ты всё равно припрёшься, даже если я не позову, — тихо сказала она. — Так что можешь не делать вид, что предлагаешь выбор. Он фыркнул, уголок рта дёрнулся. — Иди уже. У тебя там великая жизнь начинается. — А ты тут постарайся ничего не спалить без меня. Она развернулась и шагнула за порог. Он проводил её взглядом до ворот, задержавшись на долю секунды дольше, чем нужно, потом нехотя оттолкнулся от косяка и ушёл обратно в глубину зала. Прошла неделя ожидания результатов. Каждое утро примерно в одно и то же время в дверь дома Конро стучал Хибачи. Иногда с пакетом еды, иногда с пустыми руками, но с неизменным вопросом с порога: — Ну что, пришло? И каждый раз в ответ звучало одинаковое: — Нет. В унисон — от Конро и от Мидори. Иногда где-то со двора добавлялся ленивый голос Бэнимару: что-то вроде «эта почта работает, как я на утренней разминке — медленно и без энтузиазма». Экзамены как таковые её почти больше не занимали. Вечерами она иногда перебирала в памяти задания, сверяя ответы с собственной логикой, хотя была уверена в каждом своём ответе на сто процентов. Каждый раз приходила к одному и тому же выводу: вероятность поступления высока. То, что будет дальше, зависело уже не от неё. Утро, когда всё решилось, было таким же душным, как и предыдущие. Солнце только начинало протискиваться между крышами, но дом уже потихоньку нагревался изнутри. На кухне пахло жареной рыбой, рисом, зелёным чаем. Открытое окно выпускало наружу остатки ночной прохлады и впускало влажный, тяжёлый воздух улицы. Хибачи пришёл, как обычно, ближе к десяти. На этот раз — с пакетом онигири. Разулся в прихожей, привычно прошёл в гостиную, ворча по дороге про «эту почту, которая, наверное, пешком из Токио идёт». Они сидели втроём за столом, говорили о постороннем: о том, как сосед вчера орал на всю улицу, о том, что снова подорожали овощи, о том, что в додзё один ученик умудрился поджечь себе край рукава, а он был короткий. Разговор то и дело разбивался о паузы — в них они прислушивались: не идёт ли кто к двери. Когда раздался стук, это было похоже на выстрел. — Мидори-чан, вам письмо из Токио, — донёсся голос Ямады. Хибачи вскочил первым. За ним, не намного медленнее, поднялся Конро. Мидори не двинулась — только закрыла книгу, положив внутрь закладку, и повернула голову к двери. В коридоре Ямада стоял, как всегда, в мятой форме, с кепкой, съехавшей на затылок, и держал в руках тонкий конверт с печатью академии. Хибачи протянул руку и практически выхватил его, но тут же почувствовал, как за другой край потянул Конро. Бумага натянулась, как струна. Оба замерли — ни один не хотел уступать. — А вы не хотите узнать у меня, — раздался из комнаты спокойный голос, — может, я сама хочу вскрыть его? Они замёрзли в нелепой позе, как две статуи. — Конечно, дорогая, — почти одновременно выдохнули и нехотя разжали пальцы. — Но я не настаиваю, — добавила Мидори. — Я уже знаю ответ. Мысль Конро коротко дёрнулась: чёрт, её эмоции не понять. Даже если там будет отрицательный ответ, она будет сидеть с таким же невозмутимым видом. Но вслух он ничего не сказал. — Конро, открой ты, — уступил Хибачи. Отец аккуратно разорвал верхнюю полоску конверта и достал сложенный лист. Чернила ровными рядами легли перед глазами. Он пробежался по тексту, остановился на главной строке. — Она поступила, — сказал он. Слово прозвучало почти буднично. Но внутри у него отозвалось взрывом. Лицо Хибачи тут же разошлось широкой улыбкой; он шумно выдохнул, хлопнул себя по бедру, заговорил, сбиваясь, то ругая академию, то хваля её за редкую разумность. Конро, не отпуская листа, почувствовал, что взгляд сам опускается ниже — на дополнительный абзац мелким шрифтом. Прочитал его один раз. Второй. Убедился, что не ошибся. — Мидори, — сказал он, — тут ещё кое-что. На этот раз она поднялась. Подошла ближе, остановилась в полушаге. — Написано, — медленно произнёс он, — что расходы на обучение и общежитие покроются с бюджетных средств самой академии. Слова повисли в воздухе. В голове коротко щёлкнули все их прошлые разговоры о деньгах, экономии, Бэнимару. Всё это вдруг оказалось… запасным вариантом. Мидори молча вытащила лист у него из рук и сама снова прочитала. Строки были чёткими, однозначными. Никакого «возможно», никаких «при условии». Зачислена. Полное покрытие расходов на обучение и общежитие. Те деньги, которых она так боялась, которых не хватало и которые уже мысленно отдали на её будущее, оказались не нужны именно для этого. Можно было снять с неё и с отца хотя бы этот груз. — Всё верно, — сказала она. В голосе звучала всё та же сухость. Но где-то глубже, под этим слоем, что-то медленно оттаивало. Хибачи шумно выдохнул ещё раз, пробормотал, что «всё-таки иногда мир делает вид, что он справедлив». Конро опустился на подушку, как будто из него вынули невидимый штырь. Где-то в глубине его головы тихо встала новая, простая мысль: она поедет. И платить за это даже не придётся. Конро подумал и улыбнулся: что ж, раз эти деньги не понадобились, отдам ей их позже просто так. Вдруг захочет открыть свою лабораторию, а начало у неё уже будет. День, который начинался как продолжение экзаменационного ада, вдруг стал чуть легче. Мир не стал идеальным. Но в этот момент, в этом доме, над этим столом уравнение, за которое они так боялись, неожиданно сошлось.

***

Вечером, когда Хибачи сидел у себя дома, стояла та редкая тишина, которая случается только после удавшегося дня. Не гнетущая, а тёплая, как остывающий чайник. С кухни доносился плеск воды и звяканье мисок — Бэнимару возился с помывкой посуды после ужина. Иногда он что-то ронял, тихо ругался себе под нос, потом вода снова шуршала по фарфору. Запах сои, риса и жареной рыбы ещё не успел выветриться, висел в воздухе мягким слоем, смешиваясь с ароматом зелёного чая. Хибачи сидел за низким столом в гостиной, опираясь ладонями о колени. Перед ним стояла чашка, из которой давно перестал идти пар, и небольшая чайная коробка, потемневшая от времени. Он какое-то время просто смотрел на неё, словно решая, открыть или оставить в покое, потом вздохнул, раскрыл и достал наружу аккуратно сложенную стопку купюр. Он повертел её в пальцах, будто примеряясь к чужому решению, и наконец окликнул: — Эй, Бэни, подойди. Вода ещё пару секунд текла, потом кран провернули до упора. Звякнули поставленные в сушилку миски. Через пару минут Бэнимару уже сидел напротив — по-турецки на подушке, с закатанными рукавами, с чуть влажными волосами, собранными в небрежный хвост. — Чего? — спросил он привычно лениво, но взгляд был внимательным. Хибачи без лишних прелюдий положил стопку купюр на стол между ними и подтолкнул в его сторону. — Вот, держи. Возвращаю то, что ты дал нам с Конро. Бэнимару опустил глаза на деньги, уголок рта дёрнулся. — Зачем ты это возвращаешь? — хмыкнул он. — Или вы с Конро где-то нашли такую же сумму? — Они не понадобились, — спокойно ответил Хибачи. Бровь Бэнимару чуть приподнялась. — Неужели она не поступила? — Поступила, — в голосе старика прозвучала тихая, но прочная гордость. — И все расходы за счёт академии. Обучение, общежитие — всё покрывают они. Так что сейчас в этом нет никакой нужды, — он на секунду замолчал, перевёл взгляд с денег на Бэнимару, — я понимаю твоё чувство лучше любого другого, — добавил он мягче. — Это желание хоть чем-то компенсировать то, что, как тебе кажется, ты натворил. Но, Бэни… жизнь сама тебе говорит, что ей это чувство не нужно. Оно тебя изнутри жрёт, как ржавчина железо. Хватит его кормить. Бэнимару хмыкнул, но уже без насмешки. Пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. — Она была права, — сказал он после паузы. — Мидори, — он говорил без привычной ленивой растяжки, ровно, как констатацию факта, — я действительно рушил всё вокруг себя, — продолжил он, — и принёс очень много головняка и тебе, и Конро, а вместе с этим и ей. Ещё до того, как она сама успела что-то выбрать. Он коротко усмехнулся, но там не было ничего смешного. — Так что это меньшее, чем я могу отплатить за то, что ты меня приютил три года назад. За то, что кормил, поил, терпел мой характер и мои вспышки. Учил не только махать руками, но и нести за них ответственность. Разбирался с последствиями моих способностей, когда я сам от них шарахался. Я правда очень вам благодарен. Хибачи выслушал молча, не отводя взгляда. — Когда я взял тебя к себе, — наконец сказал он, — ты стал полностью моей ответственностью. Не благотворительностью, не обузой — именно моей ответственностью. Я так решил. И я должен нести ответственность за свои действия. Всё, что было, — было сугубо моим решением. Он чуть наклонился вперёд. — Ты стал частью моей семьи, Бэни. Плечи Бэнимару едва заметно дёрнулись. — Семьи, говоришь, — медленно повторил он. — Тогда зачем ты мне это возвращаешь? Он толкнул стопку купюр обратно, даже не притронувшись к ней ладонью. — В семье так не поступают, — добавил он уже привычно жёстче. — Не меряются, кто кому сколько должен. Отложи их, убери в свою коробку, в стену замуровывай — мне всё равно. Я их обратно не приму. Он улыбнулся уголком губ, чуть устало. — Ты показал мне, как важна семья, — сказал он тише. — А это многого стоит. Гораздо больше любых денег. Хибачи какое-то время смотрел на него, потом тяжело выдохнул — но не сердито, а как человек, который пытался спорить с бурей и вспомнил, что сам учил других не махать кулаками на ветер. Он молча взял купюры, вернул их в чайную коробку, щёлкнул крышкой и поставил обратно на полку. Не как «чужие» деньги, а как часть дома: будут лежать до того дня, когда кому-то из семьи они снова понадобятся. Бэнимару поднялся из-за стола. — Ладно, — бросил он. — Пойду посуду домою, а то останется — и будет тяжело отмывать. Он повернулся к кухне, сделал пару шагов и уже у дверного проёма вдруг остановился. На секунду поднял руку, и на кончике указательного пальца вспыхнул тихий, смирный огонёк — размером с семечко. Не дикий язычок пламени, крушивший когда-то дома, а маленький светлячок, который просто был. Он смотрел на этот огонёк и думал о том, как одна холодная девчонка — с ровным голосом, колкими формулировками и взрослым взглядом — умудрилась ткнуть пальцем туда, где у него давно болело. Сказала пару фраз, и вместо привычного «я всё испорчу» у него впервые за долгое время появилась осторожная мысль: можно перестать всё ломать и начать хотя бы иногда чинить. Огонёк мягко погас. Бэнимару опустил руку, фыркнул сам себе и прошёл на кухню, где его ждали недомытые миски и его мысли наедине. Хибачи остался в гостиной, вслушиваясь в звяканье посуды и редкие, приглушённые ругательства. В этом звуке не было ни долга, ни вины — только тот самый простой, но упрямый факт: они всё-таки семья. И этого, как ни странно, хватало.