Свет

К утру в комнате стало серо от света с улицы, но все уже было видно и без дополнительных источников света. На столе стояла лампа, но выключить её Мидори всё равно не могла. Из ощущения, что темнота здесь перестала быть про свет, как физическое явление. Темнота была про то, что лежало на столе, про то, что не должно было оказаться в их комнате, и теперь занимало в ней слишком много места даже молча. Хибана быстро уснула, свернувшись под одеялом в тугой, почти детский кокон. Сон у неё получился не спокойным, изредка пальцы дрожали, словно она от кого-то отмахивалась во сне. Мидори на секунду задержала взгляд на ней и отвела глаза сразу же, как от прямого доказательства собственной ответственности. На столе лежала сложенная карта, рядом — записка Бэни, та самая, закрашенная. Такое противоречивое соседство делало её мир неприлично иррациональным: будто всё, что ломает людей, можно свести к бумаге, к линиям, к правильной точке зрения. Будто достаточно приложить палец к месту на схеме, и реальность честно раскроется, как учебник. Бэнимару так и не пришёл в себя. Он лежал на спине, но голова была повёрнута в стену, будто даже бессознательно отказывался смотреть на них. Дышал глубоко и тяжело, не как спящий, а как человек, которого выдернули из боя на полуслове и забыли вернуть обратно. Вдохи были ровными, но в них чувствовалась тягучая, вязкая усталость, как у перегретого двигателя, который ещё держится на инерции. Мидори поймала себя на мысли, что его неподвижность раздражает почти так же, как его обычное ворчание. Тревога же была другой: не про Незер и даже не про то, что внизу может быть. Она была про то, что Бэнимару вообще оказался здесь. Что она позволила ему влезть в её планы. Что в какой-то момент не оттолкнул, не ушёл, не нашёл привычного выхода. И что теперь лежит в её комнате так… беззащитно. Заснуть сейчас я всё равно не смогу. Негде. А предугадывать то, что будет в Незере смысла нет. У меня нет абсолютно ничего о Незере. Я оттягиваю неизбежное. Больше, чем сейчас, у меня не будет любопытства. Она открыла шкаф и достала рюкзак. Не самый большой, но который можно носить, не привлекая внимания, и который не болтается на спине как флаг. Она складывала вещи молча и быстро, как будто боялась, что если остановится хотя бы на секунду, здравый смысл начнёт её отговаривать. Фонарик — проверила, щёлкнула. Белый круг на стене дрогнул, выхватив трещину на штукатурке. Запасные батарейки — две упаковки, с запасом, с почти злой предусмотрительностью: не остаться в темноте в тот момент, если темнота станет частью ловушки. Танто — короткий, ровный, тяжёлый в ладони. Предмет, который отрезвляет сильнее любых обещаний. Она задержала его в пальцах чуть дольше, вспоминая танто отца, и в этот самый момент поняла, что ни за что не отступит. Слишком высока цена будект за то, что она закроет глаза сейчас. Убрала его в отдельный глубокий карман брюк так, чтобы доставать одним движением, не глядя. И наконец бутылка машинного масла. Купленная ещё в начале учебного года, когда она смазывала колёсики от кресла, дверные петли и всё, что могло издавать скрипящие звуки металла об металл. Масло было густым, тёмным, пахло мастерской и руками, которые давно разучились быть чистыми. Оно вспыхивает, как бензин, но горит намного дольше. Именно это ей было нужно. Чтобы не быть беспомощной, как на площади. Она сможет увеличить мощь огня, подпитывая его большим количеством кислорода. Это не тряпка, которая вспыхнет и сразу же погаснет. Это на случай, если придётся сражаться с огневиками. Надежда на то, что там нет ничего хуже огневиков ещё теплилась где-то внутри. Но именно поэтому брала всё, что могло выиграть ей хотя бы секунды, если окажется иначе. Когда рюкзак стал ощутимо тяжёлым, Мидори села за край стола. Она написала Хибане записку. Не длинную. Только сухие инструкции, как в лабораторной работе. «Если я не вернусь до утра — позвони отцу. И проследи за Бэнимару. Он хоть и вымотался, но пусть не остаётся один. Не ищи меня. Не выходи из общежития. Не впускай никого». Она перечитала и положила листок так, чтобы Хибана увидела его сразу, не наступив на него босыми ногами в темноте. И только потом посмотрела на Бэнимару. И вышла. Окраина Токио встретила её другим воздухом. Сначала она ехала на автобусе до конечной, а дальше уже пришлось идти пешком примерно полчаса. Все эти полчаса она создавала на каждом оставленном следу столько же снега, сколько и было. Нельзя, чтобы кто-то увидел следы, ведущие на завод. Вытягивала свой запах из воздуха, чтобы ни кого с острым нюхом не создалось ощущения присутствия кого-то на такой территории. Здесь город не сиял и не притворялся, что он чистый и безопасный. Здесь пахло влажным бетоном, ржавчиной и старой водой, которая не уходит в ливнёвку, а собирается в чёрные лужи и живёт своей жизнью. Утро было серым, как стёртая фотография: небо — низкое, без глубины, а свет холодный от отсутствия солнца. Звуков почти не было, кроме далёкого гула трассы и редкого металлического звона, когда ветер трогал что-то подвешенное на цепях. Заброшенный завод стоял так, будто его бросили в спешке. Огромный скелет из железа и тёмных окон, перекрученные провода, бетонные плиты, по которым ветер гонял мелкий мусор. На воротах висели цепи, скорее показные, давно не выполняющие функцию охраны. Но ничего из этого уже не смогло её остановить. Людей не было. Мидори держала карту в памяти как схему. Шесть выходов. Шесть возможностей. Узел с шестью выходами. Значит, где-то здесь должно быть шесть путей наружу. Она нашла первые пять довольно быстро: лестничный пролёт с выбитыми ступенями, где пахло зимней сыростью и чем-то похожим отдалённо на плесень.Затем служебную дверь с ржавой табличкой. Вентиляционный люк у стены, закрытый решёткой, откуда тянуло сыростью; бетонный короб с узкой дверцей, на которой когда-то была наклейка с предупреждением. И ещё один вход — полускрытый под навесом, где снег лежал тоньше, потому что снизу уходило тепло. Каждый из них был убедителен. И всё же их было пять. Пять. Мидори остановилась и заставила себя не паниковать. Паника — это когда мозг начинает придумывать лишнее: что карта неправильная, что они ошиблись, что это ловушка, что Барнс не идиот и не оставлял бы настолько ясную подсказку. Лишние выводы сейчас тоже были роскошью, а лишние эмоции ещё хуже: они тянут к быстрым решениям, а быстрые решения имеют свои последствия. Если на схеме шесть — значит, шестой есть. Либо он замурован. Либо спрятан. Либо он не там, где ты ищешь глазами, потому что глаз ищет дверь. Она пошла вдоль периметра снова, медленнее. Считала шаги. Смотрела на стыки бетона, на места, где снег лежит иначе, где лёд не такой толстый, где мусор собирается не случайно, а потому что туда тянет воздух. Ветер на пустой территории был неровным: срывался порывами и вдруг стихал, как будто упирался во что-то невидимое. И от этого у Мидори появилось неприятное чувство, будто здесь есть границы, которых она не видит, но которые видят её. Она закрыла глаза на секунду и «прочитала» пространство иначе — не зрением, а картой движения воздуха. Ей нужно было услышать щель. Почувствовать, куда воздух тянется. Шестой выход нашёлся не как дверь, а как ошибка в реальности. У края забора бетонная плита была с трещиной, слишком ровной, чтобы быть случайной, и слишком аккуратной. И главное — воздух. Он едва заметно уходил вниз тонкой струйкой, как дыхание через приоткрытый рот. Мидори присела. Перчатка скользнула по мокрому бетону. Холод сразу впился в пальцы.  Под слоем грязи и наледи скрывалась крышка. Низкая, почти заподлицо с землёй, без ручки. Она достала танто. Осторожно поддела щель. Металл не поддался сразу. Он был тяжёлым и упрямым. В руке отдалось напряжением, в запястье — тупой болью. Мидори выдохнула, заставляя тело работать точно, без рывка, и крышка сдвинулась на сантиметр. Этого сантиметра хватило, чтобы наружу выполз запах, который не мог принадлежать поверхности: сырость, железо, бетон — и ещё что-то, едва уловимое, как след от чужой жизни. Место, где воздух долго стоял на месте и запоминал всё, что через него проходило. Шестой. Мидори замерла над открывшейся темнотой, и в груди холодно стянулось всё лишнее. Фонарик лежал в рюкзаке. Масло — рядом. Нож — под рукой. А надежда оставалась той же, что и час назад: пусть самое страшное внизу будет огневиками. Пусть всё остальное окажется выдумкой. Пусть мальчишка будет просто мальчишкой, а не чем-то, что откроет ящик Пандоры. Она перехватила рюкзак удобнее, проверила ремни. Ветер позади на секунду стих, словно завод задержал дыхание вместе с ней. Мидори наклонилась, направила туда луч фонарика — свет упёрся в пустоту и растворился слишком быстро. И всё же она не позволила себе ещё одной паузы. Она скользнула взглядом в чёрный проём и шагнула. Люк над головой закрылся с глухим, тяжёлым щелчком. Мидори придержала металл ладонью, не позволив ему звякнуть. Пальцы сразу онемели от холода и сырости, но она держала, пока не почувствовала, как крышка встала на место ровно, без перекоса, без щели. Только тогда отпустила. Внизу воздух стоял слоями, как вода в закрытом колодце. Пах ржавчиной, влажным бетоном, старой проводкой и чем-то давним, как след от дыхания, которое впитывалось годами и никогда не выветривалось. Каждое её движение выдавало шорох — не громкий, но слишком отчётливый в этой тишине, где даже звук становится объектом. Фонарик выхватил стену. На бетоне тянулись блёклые предупреждения, нацарапанные и написанные краской поверх краски, как попытки перекричать друг друга через годы. Что-то про «не иди». Половина букв стекла вниз грязными подтёками, и всё равно смысл читался, как если бы его оставили не ради того, чтобы кто-то понял, а чтобы кто-то испугался. Луч скользнул дальше — и сразу же упёрся в темноту. Она выдохнула медленно. И включила то, что внутри давно стало вторым зрением. Начала сканировать пространство. Воздух вокруг дрогнул, как тонкая плёнка под пальцами. Она пустила анализ по тоннелю, осторожно расширяя радиус, пока организм ещё не начинал протестовать. Это ощущалось как карта, которую разворачивают на столе, только карта была живой и жестокой: давление, движение, температура, места, где воздух срывается и пустеет, будто его кто-то отрезал ножом. Она держала концентрацию ровной. Сначала Незер казался пустым. Пуст настолько, что пустота начала давить физически. Ни дыхания. Ни тепла. Ни далёких шагов. Ни даже привычного городского гула, который всегда пробирается в подземку тонкой вибрацией. Только собственные звуки — слабый скрип подошвы, шорох ткани, и пульс, который начинал звучать слишком громко, будто его приближали к стенкам черепа. Лестница вниз оказалась длиннее, чем она думала. Она затягивала, словно в бездну. Каждая площадка выглядела одинаково: мокрый бетон, ржавые перила, чёрные пятна плесени в углах, и капли, падающие где-то в стороне с одной и той же частотой, как метроном. Этот звук становился навязчивым, потому что неизменный. Он делал время измеримым, а значит, превращал любой шаг в счёт. Мидори шла, считая капли, чтобы не начать считать другое: сколько кислорода в лёгких на задержке; сколько секунд нужно, чтобы в темноте распознать движение; сколько времени требуется человеку, чтобы умереть тихо. Она заставляла мысли быть инструментами, а не страхом, но страх всё равно просачивался статистикой. Когда ступени наконец закончились, перед ней открылся зал станции. Пустой. Низкий потолок давил сверху, плитка облезла, местами отвалилась, оголяя серый бетон. Указатели когда-то были белыми, теперь они были цвета грязных костей, и стрелки на них вели в темноту так уверенно, будто ещё вчера по этим переходам ходили люди. Всё здесь было похоже на обычную станцию на железнодорожном вокзале, но грязную, затхлую, пропитанную страхом и влагой. Нормальное в таких местах всегда выглядит как приманка. И в этот момент расслабление становится самой опасной ошибкой. У стены стоял стенд с картой. В рамке, как и на обычных переходах и станциях. Пластик оброс паутиной, бумага под ним вспучилась и потемнела, как кожа после ожога. Мидори подошла ближе. Луч фонаря скользнул по линиям: узлы, развилки, номера, которые местами стёрлись. И у неё внутри что-то кольнуло: точка, где она сейчас находилась, лежала на линии оранжевого цвета. На чёрно-белой схеме это были просто линии. Но теперь, стоя здесь, она будто увидела цвет. В её голове пазл сложился. Она была права с самого начала. Она точно пришла туда, куда нужно. И ещё деталь, слишком мелкая, чтобы быть случайной. На углу панели, сбоку, почти вне поля зрения, была выцарапана цифра «шесть». Неровная, но уверенная. Такие оставляют люди, которые не доверяют памяти и не любят лишних слов. Люди, которые знают, что в следующий раз у них может не быть времени думать. Есть у меня предположение, что дедушка и капитан Барнс были тут лично. Иначе, откуда им было знать про цвет? Они выжили тут. Что же их связывает? Как много вопросов, и как мало людей, которые смогут дать на них ответы. И судя по всему, та карта была составлена кем-то из них двоих. Но почерка деда там не было. Значит Барнс. От этих мыслей стало тесно, будто стены станции на миллиметр сдвинулись к ней. Потому что тогда теория начинает обрастать фактами и уже перестаёт быть просто теорией. Тогда Незер — не абстрактный ужас под городом, а маршрут. Маршрут, который уже проходили. И если проходили — значит, там дальше есть места, которые люди прошли. И есть места, в которых опасно. Сейчас я благодарна природе за свою способность чувствовать всё вокруг себя. Мидори снова расширила анализ. Аккуратнее. Глубже. По тоннелям воздух начинал вести себя странно: где-то он был чуть теплее — будто там ещё работала старая вентиляция или тянуло от коммуникаций, а где-то наоборот стоял холодный карман, тяжёлый, неподвижный, как застойная вода. Там звук капель исчезал, и эта тишина была хуже любого шума. И ещё дальше вспыхнуло что-то маленькое. Не жар огневика. Не безумный очаг самовозгорания. Тонкий огонёк, почти домашний, который не раздувается и не рвёт воздух, а просто живёт на кончике чего-то маленького. Он был за несколькими углами, примерно в двухстах метрах от неё. В горле пересохло. Огонёвики — понятный враг. У них нет мотива, только инстинкт. Но такой огонёк означал человека. Он напомнил ей тлеющий табак в трубке у старика. Она достала танто, и закрыла фонарь крышкой. Металл лёг в ладонь, и тело сразу стало собраннее. Нож давал границу «вот до сюда ты ещё контролируешь себя». Дальше только решения и последствия. Она пошла в сторону тепла, мягко, ставя стопу так, чтобы подошва не шоркнула по песку и мелкой крошке. Звук тут распространялся странно: иногда шаг глох сразу, а иногда отскакивал от стены и возвращался чужим эхо, будто кто-то повторял за ней. Но потом она просто стала создавать вакуум вокруг своих движений, чтобы звук ни до кого не дошёл. В голове уже шёл просчёт. Если это пирокинетик третьего поколения — схлопнуть кислород первым. Логично. Без кислорода нет пламени, нет давления огня, нет импульса. Но схлопнуть резко — он почувствует изменение, как щелчок, и уйдёт в подготовленную зону, где у него всё уже собрано. Если это не третье поколение, а из второго или же, что ещё хуже, он натренированный боей… кислородный удар может не дать мгновенного эффекта, зато выдаст моё присутствие. Тогда лучше обездвижить: убрать тепло, понизить температуру, сделать воздух вязким и тяжёлым, как мокрый свинец, чтобы мышцы перестали слушаться, а дыхание стало трудом. Заморозить. Лишить импульса. И только потом, уже на фоне слабости, схлопнуть кислород. Она шла и думала, как будто у неё есть роскошь выбирать. На самом деле роскоши не было. Было только одно правило: не дать ему первым понять, что здесь кто-то есть. Потому что если он понял, он уже знает, куда исчезнуть. А она — нет. Огонёк впереди мигнул — совсем чуть. Будто человек затянулся. Будто он не нервничал, а скучал. Будто ожидание было долгим, но не тревожным. Мидори остановилась на повороте и удержала воздух в груди. Чтобы даже её собственный выдох не стал звуком, не стал движением воздуха, не стал подсказкой. Она слышала, как кровь бьётся в висках, и это было самым громким в мире. Потом шагнула дальше — ближе к огню. И в этот момент впервые ощутила, как Незер «смотрит» в ответ. Где-то впереди огонёк дрогнул ещё раз — и на долю секунды свет отразился от чего-то гладкого, не камня. Металла. Или стекла. Мидори не ускорилась. Не замедлилась. Только чуть сильнее сжала рукоять танто так, что костяшки побелели, а ладонь перестала чувствовать холод. Огонь впереди стал плотнее. Ближе. Мидори дошла до места, где тоннель расширялся в боковой карман, старый служебный проход, частично обвалившийся, с рельсами, уходящими в чёрную бездну, и бетонными колоннами, торчащими из пола, как рёбра огромного мёртвого зверя. Вода сочилась по швам и капала куда-то вниз. Не трогай воздух резко. Не оставляй подпись. Не дай ему понять, что ты здесь раньше, чем ты поймёшь, кто он. Она сделала ещё шаг, и тишина наконец дала ей то, чего не давала до этого. Присутствие человека. Из-за пилона вышел мужчина. Просто шагнул из тени, и тень будто неохотно отпустила его. Высокий. Не худой. Под пальто читалась плотная, собранная масса. Плечи, которые привыкли парировать удары, грудь, которая держит дыхание даже под нагрузкой, руки, в которых нет лишней напряжённости. Тело воина. Он двигался мягко, грациозно. Так двигаются те, кто умеет быть быстрым без размаха. Так двигается Хибачи. На одном глазу повязка. Чёрная, аккуратная. Второй глаз смотрел на Мидори спокойно и неприятно внимательно, будто он сперва оценивал не её, а пространство вокруг неё. В пальцах у него тлела тонкая самокрутка. Он не удивлён. Он не испуган. Значит, это его территория. Или он умеет не показывать страх лучше, чем я. Мидори остановилась. — Не огневик, — сказал он вдруг. Голос был мягкий, почти ленивый, но в лености слышалась уверенность человека, которому не нужно повышать тон, чтобы его слышали. — Забавно. Пауза между ними стала тяжёлой. Он не делал лишних шагов. Она не делала лишних вдохов. У него огонёк тлел ровно — будто его рука не знала дрожи. У неё нож лежал в ладони так, как лежит решение. Он чуть наклонил голову, будто прислушался к её молчанию, и угол губ поднялся в едва заметной усмешке. — Джокер, — представился он так, будто это не имя, а роль. — А ты кто? Имя не помогло. Оно ничего не объясняло, но добавляло хуже: человек, который выбирает себе роль, обычно не живёт по правилам. Он держался расслабленно, но она была фальшивой. Как у кошки перед прыжком, которая делает вид, что ей скучно. Мидори не ответила. Она почувствовала, как он сдвинулся, едва заметно перенёс вес. И это стало спусковым крючком. Воздух возле его плеча дрогнул. Он готовился рвануть. Не атаковать прямо, а уйти в угол, проверить её реакцию, вытащить её из на свет. Она действовала раньше, чем мозг успел додумать мысль до конца. Схлопнула кислород тонким клином между ним и собой, как ставят невидимую перегородку. Воздух там стал пустым, вязким, чужим, и огонёк в его пальцах дёрнулся и почти погас, как свеча под стаканом. Джокер замер на долю секунды. От неожиданности. Его бровь едва заметно поднялась. — Хм. И всё равно он пошёл. Он рванул вправо, в обход колонны. Слишком быстро для обычного человека. Дистанция сжалась мгновенно. Воздух изменился так, будто кто-то резко закрыл дверь в маленькой комнате. Мидори почувствовала его рывок как разрыв тепла, и холодом ударила под колени, обнуляя сцепление подошвы с мокрым бетоном. Поверхность стала скользкой, как масло в сковородке. Он удержался. Слишком хорошо. Словно падать для него было привычнее, чем стоять. Он ушёл вниз, в присед, и из приседа выстрелил вперёд к её ногам. Мидори сделала шаг назад, чтобы вывести его на свет. Она создала коридор, окружённый пустотой. Если он позовёт, его не услышат. Здесь теперь существовали только они двое. Джокер понял это телом. Взгляд стал острым, игра с глаз ушла. В нём мелькнуло раздражённое удивление и осторожность. Даже он не ожидал, что правила изменятся так быстро. Он ударил первым. Целился локтем в корпус, чтобы сбить дыхание, вынудить её вдохнуть там, где кислорода может не быть. Удар был точным и тяжёлым. Мидори приняла его на предплечье; боль прострелила руку до плеча, как металлическая струна, но она не дала телу панически отскочить. Развернулась вместе с ударом, позволяя силе уйти мимо рёбер. Танто ушёл вниз по диагонали, чтобы вынудить его отдёрнуть ногу, сместить стойку, потерять линию атаки. Лезвие не разрезало. Он отдёрнул. Быстро. Слишком уверенно. Значит, ждал такого хода. Просто не признавался. Джокер исчез на шаг, и оказался сбоку. Резкие смены уровня, ложные движения, удар не туда, где ожидаешь. Он пытался сделать бой хаосом, где выигрывает тот, кто привычнее к грязи. Мидори не дала ему хаоса. Она дала ему физику. Схлопнула воздух вокруг его головы коротким импульсом, чтобы сорвать ритм. Вдох не пошёл. Это всегда выдаёт человека: плечи, шея, микродёрганье тела, которое вдруг вспоминает, что оно смертно. Джокер дёрнул подбородок, открыл рот, и в этот момент Мидори ударила холодом по его ладони, выключая пальцы. Он попытался перехватить её запястье — и не смог, рука не слушалась, как чужая. На его лице на секунду проступило настоящее. Вот он. Вот твой страх. Этго достаточно. Губы шевельнулись, выдох беззвучно потерялся в вакууме. — Чёрт… Он резко отступил, пытаясь выйти из зоны контроля. И тогда Мидори впервые использовала то, что тащила сюда не как оружие, а как страховку. Выдернула бутылку масла, рванула крышку, плеснула на бетон перед ним, полукольцом, отсекая путь. Тёмная жидкость легла блестящей лужей. Запах мгновенно стал густым, вязким, опасным. Воздух вокруг неё словно потяжелел, как перед грозой. Джокер остановился на секунду. Из понимания. Любой, кто имеет дело с огнём, знает, что огонь — это не только сила, но и ловушка. А ловушка, которую ставит человек, который умеет манипулировать воздухом, непредсказуема. Ты не знаешь, куда тебя поведут потоки, где тебе отрежут вдох. Теперь ты думаешь. Хорошо. Думай. Чем больше ты думаешь, тем меньше ты бьёшь. Мидори сорвала крышку фонаря и бросила луч на лужу, показывая, чо она может сделать это в любую секунду. И хуже того, она может сделать так, что пламя пойдёт туда, куда он не ожидает. Джокер медленно поднял руки, отстраивая дистанцию заново. В его глазу мелькнуло злое уважение, почти вынужденное. Он не любил, когда его просчитывают. — Ненормальная, — произнёс он, и это прозвучало почти как комплимент, который он ненавидит за то, что вынужден сказать. Он рванул вверх к стене, к старой лестнице, пытаясь уйти вертикально. Мидори пошла за ним мгновенно, не позволяя ему выбрать позицию. Ударила холодом по поручню, и металл стал скользким, мерзким. Сжала воздух вокруг лестницы так, чтобы каждый вдох на подъёме стоил дорого, чтобы грудная клетка ощущала вес пространства. Он зацепился. Сорвался на ступень ниже. Плечи дёрнулись, но он удержался силой, и эта сила была реальной. Мидори не стала держать вакуум долго. Она сделала точечный провал кислорода у его лица, и одновременно заморозила ахиллы. Джокер рухнул на колено. Ладонью упёрся в бетон. Попытался подняться, и понял, что ноги не дают. Попытался вдохнуть, и воздух прошёл, но как через мокрую ткань. Он поднял на неё взгляд снизу вверх, и в нём уже не было игры. Только злость и осторожность. И собственная уязвимость. Мидори подошла ближе. Танто у горла держать не стала. Она держала лезвие у ребра, там, где удар будет коротким и окончательным, если он дёрнется. И она смотрела на его дыхание, на то, как грудь пытается подняться, на то, как тело ищет обход её условий. — Ты здесь один? — спросила она наконец.. Джокер усмехнулся одной стороной рта, будто даже сейчас не мог отказаться от роли. — С утра был один Он сказал это легко, но в конце фразы у него дёрнулась челюсть. Боль? Нехватка воздуха? Мидори чуть увеличила слой льда в ногах, чтобы он не смог оторваться от земли. Ей нужно было время. Время задать вопросы. Время понять, где мальчишка. Время решить, что делать дальше, прежде чем Незер решит за неё. И всё же внутри, под холодной логикой, поднялось неприятноеощущение того, что она пришла сюда, думая про огневиков, про чудовищ и монстров… а встретила человека. Человека, которому под землёй, кажется, лучше, чем наверху. Она достала из рюкзака фотоаппарат, который ей с собой в Токио отдал отец. Тот, который печатает снимки сразу. Направила камеру на его лицо и нажала на кнопку. Яркая вспышка почти ослепила его на мгновение и в этой тишине, где было только дыхание двоих, послышался звук печати. Звук плотной бумаги, что встречает сопротивление с воздухом. Она отвернулась от него, выключила вспышку и снова нажала на кнопку. На этот раз она шуршала, чтобы он не услышал звука печати. Второе фото она убрала в боковой карман пальто, а первое спрятала во внутреннем. Джокер смотрел на неё снизу вверх так, будто пытался вспомнить, в какой главе мира вообще может существовать человек, который льёт масло полукольцом, и при этом не пахнет пламенем. Лёд на конечностях держал его на месте, как грубая цепь. Встать он мог бы только ценой падения. А разряженный воздух у лица делал дыхание дорогим. Каждый вдох приходилось буквально «покупать» усилием, медленно, через сопротивление, как будто лёгкие тянули воздух через мокрую ткань. Он не паниковал, но в этой вынужденной неподвижности копилась злость: не на боль, а на сам факт, что его остановили не огнём и не железом, а чем-то, природу чего он не понимал. Что это за чёртова сила… Я привык видеть страх, когда людям перекрывают выход. Она не боится. Она ставит условия, как будто здесь её территория. — Ты не похожа на человека из Церкви, — сказал он тише, уже без прежней игры. На последнем слове уголок рта дёрнулся, будто привычка к насмешке попыталась вылезти наружу и тут же была задавлена. — Если ты не из Церкви Солнца… тогда объясни, почему ты знаешь дорогу в Незер. Мидори не убрала танто. Лезвие держалось низко, почти лениво, но это была не расслабленность, а контроль: оружие не для угрозы, а для финальной точки. Она смотрела не в повязку, а в единственный открытый глаз. Следила за тем, как зрачок пробегает по её рукам, по горлу, по плечам, задерживается на пальцах, на том, как она держит воздух. Он собирает картину. Значит, он не «в панике». Значит, он опасен даже сейчас. — Я не знаю дорогу, — сказала она спокойно. — Я нашла вход. По чужому письму. У него в лице что-то щёлкнуло. — Чужому, — медленно повторил он. — Чьему? Мидори чуть наклонила голову. В этом движении не было милости, только точность, как у человека, который выбирает угол для удара. — От капитана Барнса моему деду. Там было… про мальчишку, которого нужно спрятать от Церкви. На секунду туннель стал теснее. Даже тлеющий где-то дальше огонёк, брошенный им раньше, будто «присел» в темноте. Джокер дёрнулся всем корпусом, как реакцией тела на удар в самое личное. Из-под грубости и привычной колкости выглянуло другое: ненависть, смешанная с давней зависимостью. Перед внутренним взглядом вспыхнул коридор, где пахло свечами и вычищенным камнем. Белые стены Церкви, холодные так, будто они никогда не видели солнца. Маски. Капюшоны. Чужие руки, которые учили не защищать, а устранять. Там он был номером — «5-2». Кличкой, как для собаки. И рядом Барнс, спокойный, взрослый, страшно уверенный, с тяжёлым взглядом человека, который умеет превращать насилие в «служение». Джокер резко выдохнул, будто вытолкнул воспоминание обратно в горло. — Мальчишка? — процедил он. — Здесь больше нет мальчишки. Мидори прищурилась. Раздражение у неё было почти физическим: она проделала путь в пустоту, шла по подземелью, где любой звук кажется чужим дыханием, и теперь этот одноглазый тип ещё говорит ей, что она пришла в пустоту. — Тогда кто ты, если не мальчишка, о котором шла речь в письме? — спросила она.. — Меня звали 5-2, — произнёс он. — Я был в Тени Святого Солнца. С детства. Церковь растит таких, как я, чтобы потом говорить людям, что они чистые. А Барнс… — он остановился на фамилии, будто прикусил язык, — был одним из тех, кто нас учил. Мидори не дрогнула, но внутри что-то сдвинулось. Барнс вдруг перестал быть просто подписью и должностью, и стал живым доказательством того, что Церковь прячет правду под красивыми словами. Это было неприятно. И полезно. — Значит, письмо было про тебя, — сказала она тише, как фиксируют совпадение в уравнении. Джокер усмехнулся одним краем рта — не весело. Так усмехаются люди, которым смешно, что судьба снова делает вид, будто у неё есть чувство юмора. — В нём что-то сдвинулось. После одного задания. После того, как мы увидели слишком много. Я захотел уйти, и для Церкви это хуже, чем смерть. Потому что живой, который знает и не подчиняется, опаснее трупа. Он попытался шевельнуть ногой. Лёд держал. — Зачем ты вообще пришла сюда? — спросил он. Голос был прямой, неприятно серьёзный. — В Незер не приходят за «письмом». Мидори не стала притворяться. — Я пришла за выходом, — ответила она. — Мой дом под прицелом Церкви. Мою семью хотят убить. Мне плевать, как это выглядит. Если ты — причина, по которой Барнс пишет личные письма и просит спрятать кого-то от Церкви, значит, ты можешь стать рычагом. Даже если тебе это не нравится. Секунду они молчали. В тишине слышно было, как где-то далеко капает вода — будто кто-то считает время за них. Джокер хрипло выдохнул. По этому выдоху Мидори поняла, что он оценивает угрозу, как оценивают нож у горла. — Ты понимаешь, куда влезла за своим выходом? — тихо спросил он. — Если Церковь узнает, что ты замешана… они не будут задавать вопросы. Они сотрут тебя. И твою семью. И твоего деда, если ты оставила следы после себя. Он видел, как «стирают»? Или он и был этим стирателем? Мидори почувствовала, как внутри поднимается холодное упрямство — то самое, которое в Асакусе заставляло её выбирать не «как правильно», а «как надо». — Поздно, — сказала она. — Я уже здесь. И в этот момент Джокер коротко, почти устало рассмеялся одним выдохом. — Терпеть не могу таких, как ты, — сказал он. — Людей, которые решают, что мир обязан им уступить. Мидори наклонилась чуть ближе. Дистанция стала давлением. — А я ненавижу тех, кто думает, что кто-то обязан этому миру подчиниться, — ответила она. — Так что у нас есть общее. Она ослабила вакуум у его лица ровно настолько, чтобы он мог говорить нормально, не «покупая» каждую фразу. Но лёд на ногах оставила. Компромисс на её языке. — Расскажи, — сказала она. — Про Барнса. Почему он тебя здесь упрятал? И что ты видел такого, из-за чего Церковь захотела, чтобы ты исчез? Джокер смотрел на неё долго. Потом в тёмный коридор станции, туда, где тлел его маленький огонёк и где тишина была слишком внимательной. Будто правда сама слушала. Если скажу, я снова окажусь там. Если не скажу, я останусь здесь. Между ними разница только в способе умереть. — Ладно, — произнёс он глухо. — Только учти: после этого назад дороги уже не будет. Мидори не ответила. Любой ответ был бы либо признанием страха, либо попыткой выглядеть смелее, чем она есть. Она держала на нём условия так же, как держала нож: отпускать было рано. Джокер сделал вдох, и в единственном открытом глазу мелькнуло раздражение на этот чужой контроль. Ему было привычнее управлять людьми, чем быть управляемым. — Барнс не герой, — начал он. — И не спаситель. Он капитан. Он умеет выглядеть верующим, когда это нужно, и умеет держать лицо, когда рядом стоят те, кто превращает убийства в «случайности» и называет это работой. Но… — он чуть помолчал, выбирая слово, — он не всегда был таким, как Церковь хочет. Точнее стал не таким. Мидори едва заметно напряглась. Не оправдывай его. Мне нужна правда, а не портрет. — Мне всё равно, какой он, — сказала она сухо. — Мне нужен механизм. Почему он тебя спрятал? Почему именно сейчас? Джокер коротко кивнул, принимая тон как правило. — Потому что он понял, что меня нельзя держать рядом, — сказал он. — И нельзя отдавать. Церковь бы меня просто стёрла. Заставила бы исчезнуть так, будто меня никогда не было. Барнс не мог сделать вид, что не знает, и он… нашёл выход, который выглядит вот так. И попросил своего старого друга. — Моего деда, — уточнила Мидори. — Да. Твой дед — не человек Церкви. Но он человек, который умеет прятать то, что нельзя светить. Барнс сказал, что однажды у него это вышло. И твой дед согласился и в этот раз. Мидори на секунду представила Хибачи. Его голос, в котором совет всегда звучит как приказ. Значит, дед согласился не потому, что «поверил». А потому что Барнс знает какую-то его страшную тайну. Иначе дедушка не стал бы так рисковать. — Хорошо, — сказала она. — Но «почему» всё ещё не ответ. Джокер опустил взгляд, потом снова поднял. — Потому что мы увидели Адоллу. Слово прозвучало так, будто оно само делает воздух грязнее. — Семь лет назад была миссия на Аматерасу, — продолжил он. — Обычный вызов для пожарных: самовозгорание, реактор, протоколы. А для меня — «прибрать последствия». Мы дошли до зоны реактора, и там был демон. Не просто сильный инфернал. Он двигался, как катастрофа. Не как враг, которого можно «победить». Как то, что тебя достанет даже если ты убежишь. Мидори не перебивала. Её мозг, как назло, подсовывал образы: жар, пустоты, обрывы воздуха. Если он говорит про «другого демона», это не преувеличение. Вряд ли он из тех, кто приукрашивает. Он из тех, кого учили говорить точно. — Барнс был рядом, — продолжил Джокер тише. — И когда мы ударили по ядру… нас дёрнуло. Не как галлюцинация. Не сон. Это было… перемещение. Мир, где всё — чёрный жар и такие же чёрные тени. Там не было неба, но было ощущение взгляда сверху. Там не было ветра, но воздух жил так, что тебе хотелось вырвать лёгкие, лишь бы не чувствовать, как он касается тебя изнутри. Он замолчал на миг, потому что слова кончились, а память осталась. Я не хочу снова туда. Я не хочу снова видеть это. — Мы увидели не символ, — сказал он наконец. — Существо. И рядом чёрное пламя. Оно не светит. Оно давит. Как будто пожирает тебя и заполняет всё собой: тебя, воздух, пространство. И после этого назад уже не вернёшься прежним. Мидори почувствовала, как у неё внутри ломается привычная опора на физику. Чёрный огонь «давит», «заполняет»… Это звучало не как метафора. Он говорил как человек, который видел и теперь не может развидеть. — Когда нас швырнуло обратно, — продолжил Джокер, — мы были отмечены. Барнс потерял глаз. Я тоже. И я… — он коротко выдохнул, злой на себя, — я сделал глупость: попытался унести доказательство. Мидори сразу выцепила это слово. — Какое? — Кусок, — ответил Джокер. — Нечто, что осталось «в руке» после того, как Адолла отпустила. Маленький камень, который держит чёрное пламя даже там, где пламени быть не должно. Я хотел доказательство. Для себя. Потому что иначе решил бы, что схожу с ума. Мидори заставила себя не задать десять вопросов сразу. — Где он сейчас? — спросила она сухо. — Не у меня, — коротко ответил Джокер. — Церковь спрятала так, чтобы правда не вышла наружу. Потому что правда ломает их «свет». Он поднял взгляд прямо на неё. — Вот почему меня нужно было устранить. Не потому что я опасен сам по себе. А потому что я могу поведать эту правду миру. А ещё… — он чуть запнулся, — Барнс тоже поменялся. В их глазах он стал молиться больше, но помог бы он мне, если бы действительно считал меня еретиком? Мидори молчала секунду. Потом вынула из напряжения одну мысль — самую практичную. — Значит, им нужен не ты, — сказала она тихо. — А то, что ты знаешь. Джокер смотрел так, будто проверял её на скорость понимания. — Теперь ты думаешь правильно, — произнёс он. — Это делает тебя опаснее. Мидори почувствовала знакомую усталость — ту, что приходит, когда мир снова оказывается сложнее, чем ты планировал. Она не имела права на эмоции, но имела право на сделку. — Хорошо, — сказала она. — Тогда обмен. Ты даёшь мне то, что можно положить на стол Барнсу так, чтобы он перестал «делать вид». А я оставлю всё, что тут было здесь. Джокер приподнял бровь. Он ожидал морали, угроз, истерики — а получил холодный контракт. — Ты… — он выдохнул почти без звука, — не промах. — Я просто не хочу, чтобы мою семью казнили, — ответила Мидори. — Давай без лишнего. Она разморозила ему руки для начала. Не из доверия. Джокер потёр ладонь, проверяя чувствительность, и внезапно бросил в её сторону тонкую пластину, как карту. Мидори среагировала раньше, чем предмет долетел: воздух «подхватил» траекторию и прижал её вниз. Карта упала на бетон у её ноги. Мидори не отступила, но пальцы крепче сомкнулись на рукояти танто. Джокер смотрел с едва заметным удовлетворением. Она не моргнула. Значит, не врёт про контроль. Значит, если я дёрнусь, я действительно задохнусь. Мидори подняла карту. Игральная, но не для игры. По краю — обожжённая кромка. В центре знак, выведенный тонко. — Это что? — спросила она. — Мой пропуск туда, откуда я вышел, — ответил Джокер. — И знак для одного человека наверху, который ещё не решил, на чьей он стороне. Если хочешь, чтобы Барнс шевельнулся — покажи ему это. И скажи одну фразу. Мидори подалась ближе вниманием. — Какую? Джокер на секунду замолчал. Потом произнёс ровно, почти как пароль: — Скажи, что свет не может существовать без тени. И если он хочет сохранить свет, то пусть перестанет делать вид, что тень можно просто вытереть. Мидори запомнила фразу так, как запоминают формулу: не обязательно понимать до конца, но достаточно знать, что она сработает на том, для кого предназначена. — И ты уверен, что он поймёт? — спросила она. — Уверен, что он узнает, — ответил Джокер. — А дальше уже зависит от того, сколько ты готова заплатить за свой выход. Потому что выходы всегда покупают. Вопрос только — чем. Мидори сжала карту. Тонкая бумага упёрлась в кожу, как напоминание: лёгкое тоже может резать. Она посмотрела на него, собранного, достаточно молодого для того, сколько в нём уже было выжжено. — Я не пришла тебя убивать, — сказала она. — И не буду. Я пришла, потому что вера вынуждает меня выбирать между законом и людьми. Я выбираю людей. И хочу остаться живой. Джокер усмехнулся едва заметно — без сарказма, скорее с горьким признанием. — Тогда добро пожаловать в мир, где люди — это и есть преступление. Мидори медленно сняла вакуум у его лица полностью. Лёд на ногах начала отпускать тоже — не сразу, не щедро: слой за слоем, чтобы он не рванул на инстинкте. — Я убираю лёд, — сказала она. — Но если попробуешь что-то выкинуть, у меня нет моральных преград перекрыть тебе воздух навсегда. — Понял, — коротко ответил он. Он поднялся не рывком. Сначала на пятку, проверяя тело на предательство. Потом в полный рост. Высокий, с телом бойца, который даже после «выключения» держит стойку правильно. Они пошли не быстро и не крались нарочито. В Незере было спокойно. Пугающе спокойно. Здесь не чувствовалось Церкви: ни их запаха, ни их порядка, ни их привычки ставить людей в строй даже под землёй. Здесь был только старый бетон, ржавчина, вода и воздух, который годами учился не двигаться. Мидори держалась на полшага позади Джокера. Потому что так удобнее контролировать: видеть его плечи, руки,шаги. Джокер периодически оглядывался, и каждый раз это было не суетой. Он не пытался выглядеть спокойным. Молодой, но уже уставший не от боя, а от постоянного контроля над собой и от постоянной слежки. Они миновали зал станции, прошли обратно в узкий коридор с рельсами, потом к лестнице, той самой, которая на каждой площадке одинаковая. Воздух становился легче по мере того, как они поднимались к выходу. Джокер поднялся на пару пролётов молча, и только потом заговорил, не оборачиваясь: — Ты управляешь воздухом так… как будто это инструмент. Кто ты такая? Ещё и лёд этот. Признаюсь, ты застала меня врасплох. Мидори не стала отвечать резко. Сейчас не было смысла резать словами — они и так шли по её правилам. — Вообще не представляю. Но в детстве мне доходчиво объяснили, что она не укладывается в рамки и это нужно скрывать и использовать очень осторожно. Он чуть кивнул, будто принял ответ как честный, хоть и неполный. — Ты не похожа на тех, у кого способности случайные, — сказал он. — Ты делаешь слишком точно. Слишком… экономно. — Ты собираешься спросить, откуда у меня это? — спокойно уточнила Мидори. Джокер замолчал на секунду, будто его поймали на мысли. — Да, — признался он. — Потому что обычно люди хотят знать, что они такое. Особенно когда понимают, что их сила не вписывается в систему Церкви. Мидори подняла фонарь чуть выше и осветила очередную площадку. — Сейчас мне это не интересно, — сказала она. — Всё остальное — потом. Он тихо выдохнул, без насмешки. — Удобный подход, — сказал он. Они поднялись ещё выше. Воздух постепенно менялся, становился подвижнее, пахнул металлом меньше, и где-то очень тонко проступал город: пыль, мороз, слабый запах бензина, который даже под землёй находил щели. На одной из площадок Джокер остановился и, не глядя, спросил: — Ты правда не хочешь знать, откуда у тебя это? Даже сейчас, когда ты уже поняла, что нормальных объяснений у Церкви нет? Мидори посмотрела на его профиль. На повязку. На усталость, которую он пытался прятать в дисциплине. — Я и без того разворошила осиное гнездо, — сказала она. — Пока что мне хватает этой информации. Да и смысл? Сейчас мне эта информация ни к чему. Я к ней не стремлюсь. Мидори на секунду задержала дыхание. Если я начну копать, я найду руки. А руки всегда тянут обратно. — Позже, — повторила она. — Не сейчас. Джокер кивнул. На этот раз без попытки спорить. Как будто понял: у неё сейчас не этап “почему”, у неё этап “как выжить”. Тишина легла на бетонный коридор, тяжёлая и настороженная. Остатки шагов и шорохов затихли, и казалось, сама темнота Незера теперь прислушивается. Мидори стояла неподалёку от Джокера, чувствуя, как её сердце ещё отбивает быстрый ритм после напряжённого столкновения. В пальцах она по-прежнему сжимала обугленную по краям карту — ту самую, что он ей дал в обмен на молчание. Острый край тонкой бумаги упрямо впивался в кожу, напоминая, что даже лёгкая на вид вещь может резать. Коридор перед ней был пуст. Пора уходить, пока всё не зашло слишком далеко. Взгляд Мидори встретился с Джокером. Он был почти в тени, с полуопущенной головой, и едва заметным, почти невидимым движением тела, которое говорило о том, что он все ещё не потерял контроля. Её сердце чуть сжалось, но она не дала себя выдать. На лице не дрогнул ни один мускул, хотя он был рядом — один неверный шаг, и всё это может разгореться. Он не двигался, не приближался, но чувствовалось, что напряжение в воздухе растёт, как если бы из тени мог бы выскочить зверь, готовый к нападению. Но Джокер, как и она, всё ещё держал дистанцию. Пока. Джокер продолжал наблюдать за ней. Он казался в этот момент лишь частью окружения. — Ты хочешь правду, — наконец сказал он, как бы подводя итог. Мидори не сразу ответила. Она скользнула взглядом по разрушенному коридору, где старые ржавые трубы шипели от влаги, где даже свет, падающий с верхних уровней, был каким-то тусклым и искажённым. И в этот момент её ответ стал частью этого пространства. Не просто слова, а решение. — Я хочу безопасность, — отрезала она. — Правда — это и есть безопасность, — произнёс он, его голос стал чуть громче, словно приглашая её взглянуть на его слова иначе. — Иногда правда — это пуля, — парировала Мидори. — В голову. За чрезмерное любопытство. Он слегка кивнул, не отводя взгляда. В этом молчании, полном ненапряжённого анализа, их обмен стал чем-то близким, почти личным, но не больше. — Но этой самой пулей можешь владеть ты, — сказал он вдруг. — И делать вид, что эта пуля у них. — А ты, я смотрю, слишком уверен в том, что людям хочется с тобой откровенничать, и в том, что ты действительно можешь... ВЛАДЕТЬ правдой — сухо ответила Мидори. Она ждала его реакции, но он лишь улыбнулся. Легко и беззаботно. — Хм. Боюсь даже спрашивать, откуда у тебя такие познания. Но с ними правда была бы в твоих руках и ты смогла бы ею манипулировать, как воздухом. И на мгновение между ними, в этой сумраке, выросла стена молчания. Это было не ненавистью или агрессией. Это было скорее признание друг друга как игроков в этой игре, где у каждого есть своя цель, своя дорога, которая может пересечься, но не зацепить. — Перед тем как ты выйдешь… я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Она просто посмотрела так, что это и было разрешением. Джокер достал из внутреннего кармана карту. Не такую, какую он дал ей раньше.Чистую, целую, с рисунком, который в этом месте выглядел почти издевательством своей «игровой» эстетикой. Королева пик. Он держал её осторожно, как вещь, которая для него означает больше, чем бумага. Если я отдам, то у меня останется меньше путей. Но если не отдам… я опять останусь один. — Возьми, — сказал он и протянул карту. Мидори не взяла сразу. Сначала посмотрела на его пальцы, на то, как он не дрожит, но и не давит. Потом взяла. — И что это значит? — спросила она. — Если ты захочешь узнать правду не только о Церкви. Если ты захочешь понять, что такое Адолла, почему Церковь врёт, почему Барнс пишет письма и почему твой дед согласился… тогда ты можешь присоединиться ко мне, — ответил Джокер. Голос был спокойный, но в нём чувствовалась решимость, не до конца оформленная в цинизм.   Мидори чуть сильнее сжала карту. Бумага мягко подалась под пальцами. — Присоединиться — это звучит как секта, — сухо сказала она. Джокер усмехнулся коротко. — Нет, — ответил он. — Звучит как выбор. Я не предлагаю веру. Я предлагаю смотреть сквозь неё. И задавать вопросы там, где их запрещают. Мидори посмотрела на люк. Потом снова на него. Он не просит. Он оставляет дверь. Это честнее, чем любая “помощь” сверху. — Я не обещаю, — сказала она. — И не надо, — спокойно ответил Джокер. — Просто знай, что у тебя есть маршрут, а не только выход. Мидори вздохнула, не думая слишком долго. — Прощай, Джокер, — ровно произнесла Мидори, голос её прозвучал глухо в бетонных стенах, снова обретая прежнюю решимость. Джокер не ответил, лишь скривил губы в тени лёгкой усмешки, чуть наклонив голову. Он отпустил её, но без всякой тени сожаления. Всё оставалось на своих местах. Мидори развернулась и сделала шаг в сторону выхода, чувствуя, как её шаги возвращают её в реальность. В этом коридоре перед тем люком было тихо. Только её шаги и фонарь мерцал. Она почти дошла до лестницы, когда он остановился на пролёте. Они были рядом, но она не оборачивалась. Шаги её замедлились, и за спиной раздался голос: — Эй, девчонка. Она обернулась, почти не думая. И тогда он показал ей фотографию, её фотографию, которую она сделала. Снимок был в его руке. — Ты кое-что потеряла — сказал Джокер, но с азартом в голосе. Мидори взглянула на фотографию. Она замерла на мгновение, а потом с лёгкой улыбкой сказала: — Переверни. Джокер прищурился, но послушался. Он медленно перевернул снимок. И, как только он это сделал, на обороте не было ничего, кроме чёрного фона. Пустота. Его взгляд на мгновение замер. Он понял — его провели. Он не был раздражён, наоборот, в его глазах вспыхнул живой интерес. Это была ловкость, хитрость, которую трудно было не оценить. Он хмыкнул и положил фотографию во внутренний карман. Взгляд его был теперь сосредоточен. Он понимал, что это была не просто игра. Это был ход, которого ему ещё не удавалось предсказать. Мидори уже поднялась на поверхность и закрывала люк, не дождавшись его реакции. Она не была уверена, что Джокер услышал её последние слова, но всё же они прозвучали. — Береги себя, — прошептала она. И, не дождавшись ответа, Мидори стремительно закрыла за собой мир, который дал ей надежду. Джокер остался внизу, во тьме, и долго стоял неподвижно. Он поднял взгляд на закрытый люк и задумался. Возможно, это была не последняя их встреча. Но сегодня, в этот момент, его мир уже был немного изменён. Он тихо прошептал себе под нос: — Хитрая же... А я даже не спросил, как её зовут. Жаль. И двинулся обратно в глубину туннеля, растворяясь в его темноте, но с новым огоньком любопытства, который всё ещё горел в его сердце, и с пониманием, что он не один жаждет правды. Над головой висело ночное небо, тёмное, беззвёздное, словно чья-то ладонь накрыла город. Фонари вдоль улицы горели редкими островками, и между ними лежали провалы, в которых любой звук становился слишком громким: шорох подошв, вздох, щелчок крышки люка. Она закрыла люк аккуратно, без лишнего шума, но металл всё равно отозвался коротким лязгом. Этот звук показался ей слишком резким, как выстрел в комнате, где все притворяются, что спят. Потом отступила, поправила воротник пальто и сунула руки в карманы, чувствуя под тканью тонкий прямоугольник карты. Бумага была сухой и странно тёплой. Автобусов не было. Такси она даже не рассматривала из-за следов. Оставлять следы в такую ночь было глупо. Она пошла пешком. Токио ночью был другим. Не сияющим, не шумным, холодным, почти пустым. Магазины закрыты, ставни опущены, рекламные таблички гаснут по очереди, как уставшие глаза. Иногда мимо проезжала машина, оставляя после себя короткий шорох шин и запах бензина, который тут же растворялся в морозном воздухе. Иногда — одинокий велосипедист, иногда — двое людей, которые говорили слишком тихо и слишком быстро, будто боялись, что их разговор услышит кто-то лишний. Мидори шла ровно, не ускоряясь, но и не позволяя себе замедляться. Тело требовало сна. Голова требовала тишины. Но самое неприятное было другое. В груди ещё сохранялось то напряжение, которое не связано с усталостью. Оно не давало расслабить плечи. Не давало смотреть просто вперёд, не отмечая боковым зрением каждое движение в переулке, каждую тень под козырьком, каждый звук за спиной. Она не оглядывалась, потому что знала: если начнёт оглядываться, значит, Незер всё ещё с ней. К общежитию она подошла, когда небо начало едва заметно светлеть на востоке. Самый неприятный час. Внутри было теплее, но не уютнее: коридоры общежитий всегда пахнут одинаково, пылью, чужими шампунями и чужой усталостью. Лампочки под потолком горели тускло, в этом свете всё казалось ещё более серым. Она поднялась на второй этаж почти на автомате. Ноги уже были ватными, но привычка доводить дело до конца держала её ровнее любой дисциплины. У двери своей комнаты она задержалась на секунду. Тишина. Слишком правильная. Значит, либо все спят, либо кто-то ждёт. Она открыла осторожно. В комнате стоял полумрак. Окно занавешено, на подоконнике смятая салфетка, пустая кружка, свитер Хибаны, брошенный так, будто его уронили на бегу. На полу пара ботинок, скомканное полотенце. Хибана сидела на стуле у стола, ссутулившись так, как она бы никогда не позволила себе днём. Голова клонится, подбородок почти касается груди, руки сложены на коленях. Она явно держалась из упрямства, но сон побеждал. В кресле небрежно наброшенное одеяло. Бэнимару спал. В этом было что-то странно мирное, почти чужое. Мидори закрыла дверь так тихо, как смогла, но пол всё равно отозвался лёгким скрипом. Хибана вздрогнула, проснулась резко, как будто её подкинули. Глаза стали сразу ясные, холодные, почти злые от недосыпа. Она уставилась на Мидори несколько секунд. — Пять утра, — сказала Хибана таким тоном, как будто это не время, а обвинение. — Где ты была? Мидори сняла пальто, повесила на спинку стула и только потом посмотрела на неё. На лице ни оправданий, ни смущения. Только усталость, которую она не считала нужным скрывать. — Не важно, — сухо ответила она. Хибана прищурилась. Она была слишком умной, чтобы удовлетвориться такой фразой. — Мидори. Это прозвучало как предупреждение. Мидори прошла к столу, положила на него фонарь, аккуратно, чтобы не звякнул. Провела пальцами по краю столешницы, будто возвращалась в нормальную жизнь, в нормальную геометрию, где всё подчиняется понятным правилам. — Ты искала того мальчика? — спросила Хибана тише, но острее. Мидори не ответила сразу. Она взглянула на Бэнимару — тот не проснулся. — Тише, — сказала Мидори. — Он спит. — Пусть просыпается, — почти выплюнула Хибана, но сразу же сжала зубы и сбавила громкость. — Двое суток так лежит. — Объясняться я не буду, — спокойно ответила Мидори. Хибана опёрлась ладонями о край стола, чуть наклонилась вперёд. — Ты исчезла. Прошлым утром. Я уже собиралась идти искать тебя на ту точку, если бы не твоя записка. — Понимаю, — ответила Мидори. — Поэтому я и не расскажу. Хибана моргнула — коротко, резко. Её раздражение на секунду сменилось недоверием. — Ты издеваешься? — Нет, — сказала Мидори ровно. — Я хочу, чтобы ты осталась в стороне, если завтра кто-то начнёт задавать вопросы. Хибана замолчала. Несколько секунд в комнате слышно было только дыхание Бэнимару и тихое, едва заметное гудение старой лампы. — Ты думаешь, что если я ничего не буду знать, меня не тронут? — спросила Хибана наконец. Мидори посмотрела на неё прямо. — Я думаю, что если ты будешь знать меньше, у тебя будет меньше поводов врать. И меньше шансов случайно сказать что-то не тому человеку. Слова прозвучали жёстко, но без намерения ранить. Это было не обвинение. Это было правило выживания, которое Мидори давно приняла как физику. Хибана выдохнула медленно, через нос, стараясь не сорваться. — Ты пришла почти через сутки. У тебя грязь на ботинках и руки ледяные, — перечислила она так, будто записывала факты. — И ты хочешь, чтобы я не знала? — Да, — сказала Мидори. — Потому что мне нужно, чтобы ты была в безопасности. Хибана смотрела на неё ещё пару секунд, потом резко откинулась на спинку стула и провела рукой по лицу, пытаясь стереть недосып. — Ты ужасная, — сказала она, но в голосе уже не было злости. Только усталость и что-то похожее на… беспомощность. — Ты не умеешь просить помощи. — Умею, — спокойно ответила Мидори. — Я просто предпочитаю не делать это зря. Хибана хотела сказать ещё что-то — видно было по тому, как она собирает фразу. Но в итоге только махнула рукой. — Иди. Хоть умойся. Ты пахнешь… чёрт пойми чем. Мидори кивнула. Это был компромисс, который её устраивал. Она прошла в душевую, включила воду и несколько секунд стояла, пока горячие струи не превратились в ровный поток. Когда вода наконец стала тёплой, она подставила ладони, смывая с пальцев холод и чужую пыль. Потом лицо. Шея. Волосы. Горячая вода делала своё дело без вопросов: смывала не только грязь, но и ощущение чужого пространства. Пар поднимался к потолку, стекал по плитке, и Мидори на секунду позволила себе закрыть глаза. Но даже здесь, в тесной душевой ей не удалось полностью расслабиться. Она всё ещё ощущала карту в кармане, даже когда кармана уже нет было. Когда она вернулась в комнату, Хибана уже не сидела прямо. Её опять клонило в сон; она упёрлась локтем в стол и держала голову ладонью. Бэнимару всё так же спал. Мидори молча надела сухую футболку, села за стол и достала карту. Ту обугленную. Бумага была плотной, гладкой. В этом месте, где всё было мокро, ржаво и старо, карта казалась чужеродной, как кусок другой реальности. Она крутила её между пальцами, медленно, ровно. Раз за разом. Как будто проверяла: настоящая ли. Не растворится ли. Не исчезнет ли, если перестать держать. В голове, вопреки усталости, выстраивались цепочки, маршруты, лица, вероятность. И где-то в этих расчётах всплывал Джокер, как переменная, которую невозможно пока правильно оценить. На часах было 6:29. Она ещё раз прокрутила карту. Уголок поймал слабый свет из окна, там уже проступало серое утро. И в 6:30 телефон зазвонил. Звук был резкий, слишком живой для этой комнаты, где все держались на тонкой нити сна. Хибана дёрнулась, брови сдвинулись. Бэнимару даже не шелохнулся и это вызывало тревогу у Мидори. Мидори остановила карту. Она замерла у неё между пальцами, как фиксированный факт. Телефон звонил настойчиво. Без пауз. — Кого это угораздило с утра пораньше звонить сюда? Ей богу, если это кто-то из однокурсников, то я его сегодня на паре задушу, — процедила ворчливо Мидори. Мидори подняла трубку. — Алло, — сказала она тихо заспанным голосом. В ответ услышала знакомое, тяжёлое дыхание и голос, который даже по телефону умел занимать пространство и наводил иногда страх. — Дорогая, — начал Хибачи без приветствий и громко. — Скажи мне одну вещь. Этот недомерок случайно к тебе не припёрся? Она моргнула один раз. Очень медленно. От громкости она отодвинула трубку на безопасное расстояние и нажала на кнопку громкоговорителя. А может он проснётся, если услышит старика? — Доброе утро, дедуля, — ровно сказала Мидори. — Ты чего так рано? — Доброе, плохое, мне всё равно, — отрезал он. — Отвечай: приезжал этот тупой идиот в Токио? Рядом на кровати раздалось движение: под одеялом что-то шевельнулось. Бэнимару, ещё не проснувшись окончательно, издал невнятный звук, похожий на ворчание, и снова втянул воздух, как будто собирался спорить со стариком во сне. Мидори резко подняла взгляд на кровать. На долю секунды в её лице мелькнуло то, что редко видели люди: паника. Она мгновенно повернула голову к Хибане и начала отчаянно жестикулировать одной рукой: заткни его. Сейчас же. Немедленно. Жесты были резкие, смешные и совершенно не подходили к её обычной собранности. Хибана, всё ещё полусонная, сначала не поняла. Потом взгляд её скользнул на кровать, и она резко выпрямилась, как человек, который за одну секунду вспомнил все возможные последствия. Мидори задержала дыхание на долю секунды. Если дед услышит его голос сейчас, всё рухнет. Она слегка сместила ладонь над телефоном, будто поправляла его на столе, и одновременно тонко «подрезала» звук вокруг кровати, чтобы даже если Бэнимару выругается, на динамик пройдёт только шорох. — Ты вообще о ком? Если ты так отца стал называть, то я тебе этого не прощу. — Твой отец у себя. А у меня в доме уже два дня как не хватает одного паршивца мелкого. — Дедушка, он не паршивец, а ходячее недоразумение. Если ты про Бэнимару, то ко мне ему незачем ездить. — Не ври мне, — проворчал Хибачи. — Ты умеешь врать так, что мне хочется тебя ударить и похвалить одновременно. Мидори прикрыла глаза на секунду. — Дедушка, — произнесла она ровно, — с чего бы мне врать? Мы с ним не настолько близки, чтобы он приезжал ко мне в Токио. Мне с ним не о чем разговаривать. Хм, почемуже почему же? Может потому что он не умеет нормально говорить? — Ха! — хмыкнул Хибачи в трубке. — Вот это по-нашему. Ладно. Тогда слушай. Бэнимару уже сидел на кровати и слушал весь этот полулепет от «полуспящей». Хибана вцепилась в край одеяла, резко подтянула его выше и, почти не глядя, шлёпнула ладонью по его плечу . Второй рукой она ткнула ему под нос подушку, как кляп. Бэнимару издал сдавленный звук протеста. Мидори широко раскрыла глаза и снова бешено замахала Хибане: тише, тише, тише! — как будто от этого зависела не только её репутация, но и целостность мира. — Я вчера нашёл котёнка, — сказал Хибачи так буднично, словно речь шла о потерянной миске. — В комнате этого недомерка. Мидори зависла на слове. — …Котёнка? — переспросила она, и в голосе против воли мелькнуло живое удивление. Чёрт, котёнок. Совсем о нём забыла. Изголодался наверное, бедный. — Да, котёнка, — подтвердил дед. — Маленький, белый. Сидел в его шкафу и смотрел на меня так, будто я ему должен. Ну, я ему сказал: «Сиди, пока я решаю, кто в этом доме кого будет терпеть». Мидори смотрела в столешницу, пытаясь представить эту картину: Хибачи, огромный, как скала, и котёнок в комнате Бэнимару. Её мозг автоматически пытался вычислить вероятность того оставит он его или нет. И что он сделает с Бэнимару, когда тот вернётся. — И что ты сделал? — спросила она осторожно. — Что сделал? — переспросил Хибачи, будто вопрос был глупым. — У него на столе даже инструкция была, что делать с котёнком и чем кормить. Ну я его покормил. Потом выругался. Потом снова покормил. Потом позвонил тебе. Потому что если этот мелкий придурок уже начал тащить в дом живое, значит, он либо совсем размяк, либо... На кровати послышался шум, уже более осознанный. Хибана, явно устав от борьбы, просто прижала Бэнимару ладонью рот, шипя ему в ухо что-то злое. И посмотрел прямо на Мидори. Мидори почувствовала это взглядом, даже не оборачиваясь. Тем самым неприятным ощущением, когда воздух в комнате меняется на долю градуса. — Дедушка, — сказала она всё тем же ровным голосом, — если ты нашёл котёнка в его комнате, логично предположить, что он сам его туда притащил. — Вот именно, — отрезал Хибачи. — А теперь я хочу знать, где он. Потому что если он ушёл, оставив котёнка, я лично выдерну ему уши. Оба. И вставлю обратно неправильно. Его нет уже два дня. И раз он не в Токио, значит развлекается с какой-нибудь девкой. Мидори не успела даже подобрать фразу, как Хибачи добавил, с таким спокойствием, будто речь шла о погоде. — Я у него в кровати нашёл длинный чёрный волос. Женский. Ещё и в дом её притащил. Вот же ж мелкий ублюдок. В комнате стало тихо так резко, что это было слышно. Хибана застыла с ладонью на подушке. Бэнимару перестал дёргаться, только глаза вспыхнули яростью, мгновенной и без вариантов. Он посмотрел на Мидори, и в этом взгляде было сразу всё: и маты просебя, и гнев, и удивление. Мидори почувствовала, как у неё в горле поднимается сухой смешок — не весёлый, а нервный. Она задавила его, проглотила, как глотают кровь. — Дедушка, — сказала она так ровно, что сама себе показалась чужой. — Ты сейчас звучишь, как старуха-сплетница. — Я звучал бы как сплетница, если бы он был дома, — огрызнулся Хибачи. — А его нет. И котёнок есть. И волос есть. Значит, остаётся одно: этот недомерок где-то шляется, пока дома остаётся живое существо и мой столбовидный гнев. — Дедуля, ты позвонил мне в полседьмого посплетничать? Если только ради этого, то ты услышишь в свой адрес одни маты, потому что ты меня разбудил в понедельник с утра пораньше, когда у меня занятия начинаются в час дня. И я начну проклинать этого ходячего огнедемона за то, что именно он стал причиной твоего звонка в такую рань. Надеюсь его отмудохал Кантаро. На меньшее я не согласна. Пока, дедушка. Я пошла спать. Телефон заглох слишком громко. Она закрыла глаза и стиснула переносицу, будто могла выдавить из головы и дедов голос, и собственную ошибку, и тот мерзкий факт, что теперь у Хибачи есть версия. Волос, котёнок, девка. Версия удобная, бытовая, тупая. И всё же… пусть лучше он злится из-за волоса, чем начнёт думать о чём-то другом. Она убрала тонкую «подрезку» звука вокруг кровати, и комната сразу ожила: шорох ткани, чужое дыхание, тихий скрип пружины кровати. Мидори не обернулась сразу. Ей было нужно ещё полсекунды, чтобы снова прийти в себя. — Ты слышал? — спросила она наконец, не поднимая головы. Сзади ответили только коротким, раздражённым выдохом. Бэнимару сидел на кровати с подушкой у лица, будто его пытались задушить не Хибаной, а самим фактом разговора. Глаза у него были уже полностью трезвые, злые, внимательные. Вот же старый хрыч. Интересно, что он у себя в голове выстроил. И что сделает дальше? Надо срочно домой. Почему я вообще оказался тут? Я вырубился? Последнее, что помню это то, что мы с Мидори прилетели на матои и остановились на балконе. Дальше темнота. Мидори повернула голову. Она увидела, как у него дёрнулась скула на слове «ублюдок», услышанном из телефона, и это было почти смешно, если забыть, что старик, вообще-то, не шутит. Бэнимару смотрел на неё так, будто она лично подкинула этот чёрный волос ему в кровать. Так то это была она, но не специально. Ну да. Конечно. Это я виновата, что дедуля лазит по его постели. Ещё и чёртов волос. Отец, ты мог мне передать свой ген крепких волос? Но кто ж знал, что дедушка вообще полезет к нему в комнату и что этот вырубится на двое суток. Что бы придумать, чтобы ему не влетело. Ведь по сути, он из-за меня оказался в такой ситуации. Блин, моя инициатива чаще становится наказуемой из-за него. Нужно с этим что-то делать.И спать так хочется. Сколько я не спала? Столько же, сколько он спал? Но эту проблему нужно решить очень срочно. Не хочу, чтобы кому-то влетало из-за моих действий и желаний. Особенно ему. Что? Не о том ты сейчас думаешь. — Поздравляю. Теперь у него есть повод рыться в твоей комнате. Ты же обожаешь, когда лезут в твои вещи. Внутри у неё вспыхнуло раздражение к сложившейся ситуации. Мы оба уже перешагнули границы дозволенного, уже залезли в чужой шкаф со скелетами, уже привязали себя к этой истории с Незером, Адоллой, хотя он ещё даже не в курсе, что связан с этим, и теперь добавилась ещё максимально глупая легенда про девку и его безответственность. Такая легенда могла бы быть спасением, но только в случае если бы Хибачи не был Хибачи. Он сначала поржёт, потом сделает вид, что успокоился, а потом молча начнёт всё проверять. И если дед кому-то скажет, то это ходячее нечто запомнится всем, как человек «развлечений с девушками». Почему меня вообще это волнует? Я его за собой не тащила. Это был его выбор попытаться мне помочь. Бэнимару хотел огрызнуться. Это было видно по тому, как у него поднялась грудь, как пальцы сжали край одеяла. Но он проглотил слова. И это было хуже, чем любое ворчание, потому что он тоже понимает, что сейчас не игра. Я вообще не должен быть здесь. Я вообще не должен лежать в чужой комнате, под чужим одеялом, в женском общежитии, пока старик ищет меня по городу. Девка. Что, блин? Неужели я в его глазах выгляжу именно так? Или я действительно похож на того, кто так будет вести себя с девушкой? То, что твоя внучка спала в моей комнате, вообще ничего не значит. А ему уже в голову лезет всякое. Вот же дурак старый. — Почему ты вообще… — начал он наконец. Она ответила жестоко, не дав ему договорить: — Потому что ты решил помочь и вырубился у меня на балконе. Считай, что мы квиты. Я тебя прикрыла перед дедом за твою помощь. Мы квиты. Дальше разбирайся сам. Бэнимару сжал зубы. Господи, ты говоришь так, будто я сам выбрал валяться без сознания. Но старый сейчас не просто злой. Если он решит, что его обманули, он не будет спрашивать «зачем». Он будет спрашивать «кто». И этот «кто» сейчас сидит рядом, с телефоном, с каменным лицом и с чертовски ясным умом, который умеет превращать любое чувство в план. Но ты меня кое-чему однажды научила. Ты сделала из себя доказательство, чтобы спасти отца. А сейчас нужно, чтобы дед не заподозрил тебя. И если такова цена того, чтобы твой план сработал, то я сделаю из себя доказательство. — Он теперь думает, что я… — выдохнул он и оборвал сам себя, как будто слово “притащил” само по себе унизительно. — Что ты развлекаешься с девицами, — закончила за него Мидори без жалости. — Пусть думает. Это лучше, чем если он начнёт подозревать нас в том, что мы с тобой влезли туда, куда не стоило. Твоя репутация, в данном случае, меньшее зло. Она сказала «мы» так естественно, что на секунду в комнате стало тише. Оно прозвучало, как признание вины, а это чувство она не любила делить с другими. Во всех ошибках она винила только свой просчёт. Бэнимару посмотрел на неё чуть иначе. Он видел, что она тоже на взводе. Только её взвод выглядит, как спокойствие, а у него, как злость. И такое сочетание именно в этот момент могло привести к конфликту. — Мне надо обратно, — сказал он наконец. Мидори почти усмехнулась. — Тебе надо сначала восстановить силы. Иначе ты «обратно» долетишь лицом в асфальт. Она видела по нему, что он попробует встать, даже если ноги ватные, потому что терпеть слабость для него хуже боли. — Хех, мне сейчас нужна достоверная версия того, что я не развлекался эти два дня, — сказал он уже с той решимостью в голосе, и открыл дверь балкона, уже выходя из комнаты в холод. — Что ты задумал, идиот? — Тоже самое, что ты однажды сделала из себя. Стану доказательством своей слабости. Холод с балкона ударил в лицо так, будто кто-то открыл дверцу морозилки. Бэнимару шагнул наружу, и Мидори успела заметить две вещи одновременно: во-первых, он даже не поморщился от холода, во-вторых, он всё ещё шатался, хоть и держал спину так, словно этой проблемы не существует. — Ты реально решил сыграть в «я взрослый и мне можно»? — бросила она вслед, выпрямляясь. Голос у неё был вроде спокойный, но уже щёлкало раздражение. Бэнимару обернулся не сразу. Он поискал взглядом матои. Знамя стояло прислонённым у перил, как забытый предмет мебели, который случайно оказался средством передвижения и оружием одновременно. Он взял древко одной рукой, проверил баланс. Мидори вышла следом и прикрыла за собой дверь, чтобы скрип не разбудил половину этажа. Хибана осталась в комнате. Но Мидори кожей чувствовала, как внутри общежития уже просыпается жизнь. Где-то стукнула дверь, кто-то прошёл по коридору, шлёпая тапками. — Ты сейчас не долетишь даже до первого поворота нормально, — сказала она. — Ты два дня был в отключке. У тебя абсолютно нет сил. Бэнимару скользнул по ней взглядом, и в этом взгляде было то самое злое, упрямое «не учи, я уже всё решил». Но он не огрызнулся. И это снова стало плохим знаком для неё. — Старик поверит только тому, что видит, — сказал он наконец. Голос глухой, без привычного бахвальства. — Ты это сама знаешь. Мидори замерла на секунду. Вот оно. Холодная логика, которую она и сама бы выбрала. Просто услышать её от него было… неприятно и необычно. Ведь именно она должна решать такие вопросы, а он просто делать то, что она говорит. Потому что это означало то, что он всё понял. Он не просто злился и ворчал. Он уже выстроил цепочку последствий, и выбрал ту, где удар принимает он, чтобы дед не пошёл по её следу. И от этого у Мидори внутри поднялось злое, колючее чувство, которое она терпеть не могла. Уважение. То, которое заслуживают в их семье очень тяжело и долго. Но это уважение для неё тоже было опасным. Оно делает человека важным для тебя, а важные люди мешают мыслить объективно. — Ты не обязан делать из себя спектакль, — сказала она, и это прозвучало почти как упрёк. Бэнимару чуть усмехнулся, просто выдохом. — Я и не делаю. Я просто появлюсь. И дам ему повод орать на меня, а не на тебя. Он сказал «на тебя» так, будто это оскорбление для неё. Значит ты решил не спасать свою репутацию. И ты понимаешь, что дедушка, если сорвётся в поиски, может зацепить всё: мой тайный приезд, факт того, что я рылась в его вещах, что я подвергла себя опасности, любые следы. А там уже будет не до волоса или девки в постели. Там уже начнутся вопросы, на которые отвечать нельзя даже под дулом пистолета. — И как ты это себе представляешь? — спросила Мидори сухо. — Прилетишь, скажешь «извини, старик, я где-то вырубился»? Он тебя на месте и закопает. — Пусть, — отрезал Бэнимару. И именно это «пусть» её взбесило. — Не надо делать вид, что тебе всё равно, — сказала она резко. — Мне не нужно, чтобы ты играл в мученика ради моего плана. Бэнимару повернулся к ней полностью. Ветер трепал его волосы, и в этой растрёпанности он выглядел человеком, которого только что вытащили из воды и он всё равно пытается идти прямо. — Слушай, — сказал он тише, почти сквозь зубы. — Я не хочу, чтобы он полез к тебе. Поняла? Мидори замолчала. Его логика совпала с её логикой. А когда логика совпадает, спорить нечем. Когда ты успел стать таким умным? Даже последствия оценивать умеешь. Она сделала шаг ближе, оценила его лицо, дыхание, дрожь в пальцах, которую он пытался не показывать. — Хорошо, — сказала она, будто выплюнула согласие. Она подняла ладонь к воздуху вокруг него. Сдвинула потоки кислорода вокруг знамени, чтобы пламя было ровным, и ещё узкий коридор тишины по периметру балкона, чтобы шум взлёта не разбудил соседей. Бэнимару на секунду замер. Он почувствовал это сразу, как чувствуют изменение температуры кожей. Его ноздри чуть дрогнули, вдох стал глубже. — Не расслабляйся, — сказала Мидори, уже раздражённо. — Я делаю это ради того, чтобы ты не свалился на чью-нибудь голову и моих сил хватит всего на пару километров. — Да ты прям святая, — буркнул он. Она фыркнула. — Смешно. Летиуже, пока не разбудил никого. Пламя на знамени вспыхнуло коротко и ровно. Он встал ближе к жару, подставляя грудь тяге. Матои дрогнуло и потянулось вверх. Бэнимару оттолкнулся, и ушёл с балкона вверх и вперёд, в серое утро, так быстро, что с улицы это действительно могло показаться «показалось». Мидори осталась у перил, глядя, как тёмная фигура растворяется между крышами. И только когда он исчез, она вдруг поняла, что всё это время держала челюсть слишком сжатой. Вот же дегенерат. Ты мог просто молчать. Мог остаться. Мог дать мне самой придумать легенду. Но нет. Ты пошёл делать из себя доказательство. Потому что это проще, чем довериться мне. Но сейчас ты делаешь именно то, что делала сама, когда ставила себя под удар, потому что иначе удар придётся на тех, кто мне дорог. Только я называю это рациональностью. А когда это делаешь ты, почему-то хочется назвать это глупостью. Дорог. Когда ты успел стать таким человеком для меня? Да пофиг. Она закрыла глаза на секунду, выдохнула и вернулась в комнату. Хибана сидела на кровати, волосы взъерошены, лицо сонное, но глаза уже слишком живые. Она посмотрела на пустой балкон, потом на Мидори. — Улётный у вас способ решать семейные проблемы, — сказала она сухо. — Молчи, — отрезала Мидори, проходя к столу. Руки у неё дрожали от недосыпа и злости. — И если кто-то спросит, ты ничего не видела. — У него явно был хороший учитель. — И это пугает, — сказала Мидори слишком медленно. — Такие решения — моя зона. А он копирует мой стиль. Хотя, в данном случае, это сыграет в плюс. Дедуля действительно может ему поверить, потому что не подозревает, что он на такое способен. Она посмотрела на часы. 6:47 — Ладно, — сказала она тихо. — Я спать. Мне ещё нужно воплотить один огромный план. Холодный воздух срезал остатки сна быстрее любого окрика. Бэнимару летел на знамени. В груди всё ещё стояла пустота, ощущение, что внутри не хватает одной детали, кислорода. Руки дрожали едва заметно, от того, что в них не осталось запаса. Он знал этот предел. Когда ещё шаг, и тебя выключит, как лампу. Только раньше он доводил себя до него специально. Сейчас это было больше похоже на поражение. Ему нужен был не полёт. Ему нужно было вернуться так, чтобы старик не полез дальше. Чтобы Хибачи держал в голове простую, удобную историю: «малолетний идиот перенапрягся, вырубился, валялся в снегу». История тупая, но рабочая. Хибачи любит факты. Но ещё он любит злиться на то, что можно поймать руками. На ожоги, грязь и пропажу — можно. На то, что Мидори рылась в его кабинете и вытаскивала чужие письма, — нельзя. Тогда старик не будет орать. Он начнёт действовать. И тогда ей точно не поздоровиться. Либо дед со своим маразмом вернёт её обратно в Асакусу и запрёт дома, в следствие чего она просто сбежит подальше и тогда уже Конро не простит Хибачи. Либо... Эээх, об этом я даже думать не хочу. В обоих случаях ей будет плохо и в этом уже буду виноват я, потому что у меня не хватило мозгов для нормального алиби. Перед самой Асакусой Бэнимару ушёл ниже, к пустому участку, где не было людей и лишних глаз. Опустился на землю грубо. В ладонях вспыхло пламя, и сейчас огонь он направил не в среду, а внутрь себя. Ожог прошёл по пальцам, по подушечкам, по тыльной стороне кисти, по ладоням, запястьям. Повышал температуру ещё выше, чтобы появились волдыри и сжечь пару слоёв кожи. Такая сила, как у него не могла выйти из-под контроля и оставить незначительные ожоги на местах появления. Старый хрыч думает, что только его внучка может быть отбитой ради близких? Вот и славно. Значит будет правдоподобно в его глазах. Главное сейчас не вырубиться. Как ты там говорила? Большая сила требует большой ответственности и умения выбирать меньшее зло? Если это цена того, чтобы мы жили... чтобы ты... Эээх, кажется теперь я начинаю тебя понимать. И мне от этого гадко. Гадко от того, что нам приходится этим заниматься. Гадко, что это единственный вариант, который мы видим. А ещё страннее то, что вместо того, чтобы махать кулаками, я сейчас использую твои методы для того, чтобы тебе не досталось. Что я творю? Как я вообще до этого дошёл? Рукава в местах сгиба схватило копотью. Запах горелой ткани сел в горло. Он стиснул зубы, выдохнул, сунул руки в снег и прижал так, что снег мгновенно стал мокрым, потом схватился коркой. На ожогах выступил ледяной налёт. Через боль он провёл ладонями по рукавам, смазывая ткань снегом и грязью, будто стирал с себя «Токио» и чужой балкон. Потом, по щеке, по волосам, по воротнику. В итоге выглядел как человек, которого вытащили из сугроба и забыли отряхнуть. Отлично. Хибачи такое понимает мгновенно. К дому он подошёл через двор, не скрываясь. Пускай увидят. Пускай слух разойдётся быстрее, чем дед начнёт строить версии. В Асакусе слухи — это половина обороны. Хибачи стоял во дворе. Рядом мелькал Конро, но не вмешивался. Конро, в отличие от тестя, старался решать все проблемы спокойными разговорами, а не кулаками, хоть и был силён настолько, что мог противостоять и Хибачи. Но в его разборки он никогда не лез. Бэни — не его ребёнок, чтобы защищать его в открытую. Однако он хорошо понимал философию старика и иногда даже понимал, почему он поступает так, а не иначе. Он был проводником между закостенелым старым мастером и молодым поколением. Терпеливо объяснял и умел ждать. Взгляд старика цепанул Бэнимару с головы до ног, задержался на грязи и на подпалённых рукавах, и всё равно пошёл вперёд, как бык. — Где. Ты. Был? — Выходил подышать, — буркнул Бэнимару и тут же понял, что зря. Хибачи ударил сразу. Кулак пошёл в лицо, быстро и грубо. Бэнимару среагировал на автомате, поднял руку. Ладонь встретила кулак. И в ту же секунду ожог прострелил так, что воздух в груди на мгновение пропал. Тонкая корочка льда на коже затрещала, расползась трещинами, и боль стала яркой, режущей, острой. Бэнимару удержал удар не силой, а злостью. Он не позволил себе отступить, потому что не хотел дать старику почувствовать его слабину. Хибачи замер в полудвижении. Его взгляд упал на ладонь Бэнимару, на серую корку льда, на красные края ожога под ней, на подпаленную ткань манжеты. Он моргнул один раз. — Что это? — спросил он тихо. И эта тишина была опаснее кулаков. Бэнимару отпустил кулак, стиснув зубы от такой боли. Ожоги выглядели куда ужаснее тех, что были у Мидори после площади. У него же всё было сожжено чуть ли не до мяса. На такое месиво даже Хибачи было противно смотреть, что у него дёрнулись губы в отвращении, будто человек впервые смотрит на что-то отвратительно мерзкое. — У тебя привычка бить без разогрева, старый ты хрыч, — огрызнулся он, потому что иначе рот скажет что-то хуже. Хибачи рывком схватил его за запястье, дёрнул к себе, разворачивая кисть ладонью вверх. — Не уворачивайся от ответа, тупой. Это ожог. — Ну да, — нехотя признал Бэнимару. — А что, похоже на маникюр? Хибачи резко поднял взгляд. — Два дня. — Да, два дня, — бросил Бэнимару. — Ты считаешь лучше меня, я понял. — Я не про это, — рявкнул старик, и кулак снова поднялся — уже не чтобы ударить, а чтобы встряхнуть. — Ты где был два дня, придурок?! — Вырубился, и, видимо, прошло два дня, — выдохнул Бэнимару и отвёл глаза, будто стена во дворе внезапно стала интереснее. — Сила вышла из-под контроля. Пережрал собственного огня. Проснулся уже в снегу. Хибачи шагнул ближе. — «Вырубился», — повторил он, как будто пробовал слово на зуб. — Ты мне сейчас врёшь? Бэнимару дёрнул плечом. Руки болели так, что хотелось укусить себя за язык и замолчать вообще. Но молчание для Хибачи сродни признанию. — А похоже, что я вру, — сказал он грубо. — Я сказал как есть. Хибачи смотрел на него в упор, как смотрят на трещину в стене. Потом резко отпустил запястье, и Бэнимару почти не заметно втянул воздух. — В дом, — процедил Хибачи. — Сейчас же. — Прикажи ещё построиться, — буркнул Бэнимару и пошёл, стараясь, чтобы шаги были ровными. Каждый шаг, каждая тряска отзывались в кистях тупой болью. У порога Хибачи догнал его, схватил за воротник и рванул назад. — Котёнка сам притащил, — спросил он тихо. Бэнимару замер. Вот оно. Вторая часть удара. Та, ради которой он позвонил Мидори в полседьмого. — Ты что, — выдохнул он, — решил инвентаризацию моей комнаты устроить? — Я нашёл котёнка в твоём шкафу, идиот, — рявкнул Хибачи. — И на столе инструкция. Чья? Бэнимару не дрогнул. Внешне. — Моя, — сказал он. — И что? — И что?! — старик почти зарычал. — Ты исчез. Оставил живое. А в твоей постели — длинный чёрный волос! Женский. Бэнимару почувствовал, как злость поднимается до горла. На то, как легко Хибачи делает из этого повод лезть глубже. — Поздравляю, — процедил он. — Ты нашёл волос одной из этих двух мелких девиц. Поставь в рамочку. Хибачи замахнулся снова, и на секунду Бэнимару уже приготовился встречать удар опять обожжённой рукой, чтобы старик увидел ещё раз, чтобы не забыл. Но Хибачи остановился сам. Его взгляд опять скользнул по рукавам, по копоти, по грязи, по рукам. — Иди помойся, — выплюнул он наконец. — Потом мы с тобой поговорим. — Ага, — буркнул Бэнимару. — «Поговорим» у тебя всегда начинается с кулаков. — Ещё слово — и начнётся прямо сейчас. Бэнимару криво усмехнулся, но без веселья, и прошёл внутрь. На лестнице он поймал взгляд Конро, усталый, понимающий, молчащий. Конро не задавал вопросов. Это было единственное, за что Бэнимару сейчас мог бы сказать «спасибо», если бы умел это делать. Бэнимару стоял у низкой ванны, босой на холодной плитке, и смотрел на свои руки так, будто они принадлежали не ему, а какому-то другому идиоту, который умудрился довести дело до ожогов и ещё при этом прийти домой грязным, в снегу, с обрывками льда на коже. Сейчас же, в тепле, всё это начинало таять, и вместе с ним отпускала притворная стойкость. Конро вошёл тихо, без привычной суеты. В руках чистое полотенце, мазь, простая рубашка. Он поставил всё на табурет и пару секунд просто смотрел: на подпалённые рукава, на грязь на штанах, на то, как Бэнимару держит кисти чуть разведёнными, будто боится случайно согнуть пальцы. — Снимай, — сказал Конро спокойно. Бэнимару дёрнул плечом, попытался стянуть куртку сам, и на первом же движении ткань повела за собой кожу. Боль вцепилась, как крюк. На мгновение перестал дышать, будто кислород снова кончился. Конро не сказал «я же говорил». Не сделал вид, что не заметил. Он просто подошёл ближе и снял куртку медленно, без резких касаний, как будто каждое неверное движение может сорвать не ткань, а остатки контроля. С рукавов посыпался мокрый снег, грязь, чёрная крошка. Бэнимару стоял, застыв, и ненавидел этот момент за то, что в нём слишком много заботы и слишком мало его собственной силы. — Тёплая, — предупредил Конро, когда включил воду. Душ ударил по волосам, вода потекла по шее, и Бэнимару наконец выдохнул. Конро смывал грязь с его плеч, с ключиц, с кожи, где ещё держался запах дыма и чужого ветра. А потом, не глядя прямо в лицо, произнёс: — Ты обычно так не перебарщиваешь. Бэнимару молчал. Внутри уже поднималось привычное «не лезь». Конро намылил ладони, смыл пену, переключил воду и стал набирать ванну. Отдельно в таз налил ему холодной воды и приказал не высовывать руки оттуда. — Два дня, — сказал он. — Ты исчез на два дня. И вернулся так, будто тебя не били, а… Я не знаю, что ты делал. Но у меня складывается ощущение, что ты это делал не ради себя. Вода в ванне была слишком тёплой. Пар поднимался тонкой пеленой, лип к ресницам, размывал углы купальни и делал всё вокруг чуть нереальным, как будто он опять на границе отключки, только теперь без права провалиться. Бэнимару опустился глубже, до ключиц, и вытянул руки вперёд, держа кисти в тазу с холодной водой, который Конро поставил на край ванны. Лёд, который ещё недавно держал кожу в порядке, окончательно сдался теплу, на пальцах выступила краснота, местами белёсые пятна, в складках тонкие трещинки. Боль была вязкая, терпеливая. Она просто сидела в каждой фаланге и напоминала о себе всякий раз, когда он пытался пошевелиться. И это раздражало больше всего. Раздражало, что эти руки сейчас выглядят как чужая работа. И ещё раздражало, что причиной был выбор. Его собственный. Он смотрел на пальцы и вспоминал, как она стояла на балконе с этим своим ледяным «хорошо». Вспоминал её ладонь в воздухе, когда она подправляла кислород вокруг матои, и то, как он это почувствовал сразу, когда вдох стал легче, пламя ровнее, как будто кто-то взял его силу за горло. Он бы должен был взбеситься. Но внутри… внутри было раздражающее, непрошенное облегчение. Значит, ей не всё равно, улетит он или нет. Значит, она может быть рядом и не мешать. И вот тут он каждый раз спотыкался. К Конро было просто. Это спокойствие, привычка, опора. С Конро можно молчать, и молчание не превращается в угрозу. С Хибачи тоже понятно, злость, давление, вечное «докажи». К Хине и Хике своя, грубая, семейная привязка, где ты должен защищать их, потому что они младшие и совсем ещё не знают мира. Это разные оттенки одной вещи — долга, связи, семьи . А с тобой… с тобой связь каждый раз выглядела так, будто её вообще не должно быть. Она будто такая неправильная. Ты раздражаешь тем, как смотришь, как не моргаешь, как лезешь в ящики и в головы так, будто это твоё право по умолчанию. Раздражаешь тем, что не просишь, а делаешь сразу, даже не сказав слова. И при этом, именно это и... Потому что рядом не притворишься. Ты видишь то, что я пытаюсь спрятать. Ему вспоминалось, как она сказала «мы», почти не заметив. Как будто он сам уже оказался внутри её уравнения, внутри её «спасти Асакусу», и она просто подвела черту под системой уравнений. Это слово было слишком коротким для неё, чтобы звучать серьёзно. И слишком точным, чтобы забыть. Руки дрогнули в холодной воде. Он выдохнул сквозь нос и заставил себя не дёрнуться. Контроль. Только почему-то именно с ней контроль превращался в другое. И это бесило. Если бы дело было только в долге перед городом, я бы так не сорвался. Если бы дело было только в том, что Хибачи может начать рыть и найти лишнее, я бы наверное придумал другой ход, более чистый, без этих ожогов и грязи. Я мог бы просто прилететь и позволить деду орать, не устраивая цирк. Мог бы… мог бы много чего. Но я выбрал тот вариант, где вся вина на мне. Где дед будет смотреть не в сторону внучки, а на ожоги и орать. За шторкой тихо щёлкнуло. Конро, не торопясь, проверял мазь и бинты. — Болит? — спросил Конро, не оборачиваясь. — Ага, — буркнул Бэнимару. И добавил, как будто это могло отменить всё остальное: — Ничего. Конро фыркнул, почти по-доброму. — Ничего обычно так не шипит. Бэнимару промолчал. Пауза затянулась. Вода капала с волос на лоб, стекала по вискам. Пар стелился по плитке. За стеной дом жил обычной утренней жизнью, где-то просыпались две зассони Хина с Хикой и уже начали капризничать, где-то дед прошёл на втором этаже. И от этого спокойствия в нём снова поднялось то, что не давало покоя. Тот же самый внутренний зуд, который начался ещё на площади и с тех пор просто менял маску, то злость, то план, то надо. — Конро, — сказал он неожиданно для себя, не поднимая глаз. — М? — отозвался тот. Бэнимару задержал дыхание на секунду, будто подбирал не слова, а дистанцию. Слишком прямой вопрос будет выглядеть как слабость. — Бывает так, — начал он медленно, — что человек… мешает. Просто своим существованием в твоём окружении. Бесит. И ты вроде бы должен держаться подальше. А вместо этого… — он замолчал, резко, как обычно, когда почти сказал лишнее. — А вместо этого ты всё равно держишь его в голове. Конро ничего не сказал сразу. Не потому что не понял. Потому что ждал продолжения — чтобы Бэнимару сам дошёл до конца, а не спрятался. — И это не про долг, — добавил Бэнимару хрипло, будто выталкивал. — Чувство долга понятное. Конро наконец повернулся. Сел на табурет у ванны, не вторгаясь в пространство, но и не делая вид, что его нет. — Похоже на то, что ты пытаешься подобрать название чувству, но не знаешь такого, — сказал он спокойно. — Я пытаюсь понять, что это за дрянь, — огрызнулся Бэнимару. — Потому что она мешает думать. — Если мешает дума, значит это что-то важное, — просто ответил Конро. Бэнимару хотел сказать «чушь», но проглотил. Он снова посмотрел на руки. На то, как боль пульсирует под холодной водой. На то, как эта пульсация почему-то связывается в голове не с ожогом, а с её голосом. С её лицом, когда она спокойно врёт деду. С тем, как она бесилась на него, потому что он полез закрывать собой её следы. Но внутри у него проскользнуло понимание, что если бы на её месте был кто-то другой, он бы так не дёргался. Он бы не жёг руки, чтобы отвести след от неё. Он бы вообще не задумывался. Он бы… он бы оставил это ей, потому что это её проблемы и её выбор сделать так, а не иначе. Но он не оставил. Почему? Ответы, которые приходили первыми, были удобными и понятными. Потому что она переживает об Асакус, потому что пытается спасти семью. Он мог повторять их до бесконечности. Они все были правильные. И неполные. Чего-то не хватало в каждой причине. Потому что ему было не всё равно, что будет с ней, если Хибачи начнёт думать. Как с человеком, который уже однажды проломил ему стену и заглянул внутрь, и он до сих пор не решил, выкинуть её оттуда или оставить, потому что, будто стало слишком… тепло. От этой мысли он зло выдохнул. Конро наблюдал молча. Не давил. Не тянул за язык. И ему от этого было ещё хуже, потому что говорить приходилось самому. Бэнимару опустил подбородок, чтобы пар скрывал выражение лица, и процедил: — Если это то, что мешает думать… это вообще имеет значение? Конро слегка наклонил голову. Посмотрел на него внимательно, без шутки. — Да, — сказал он. — Ведь это важнее, чем думать. Бэнимару сжал губы. Руки дрогнули в воде. Он снова услышал «мы». И понял, что самое неприятное, даже не то, что он сделал что-то ради неё, а то, что ему это показалось, будто он и правда часть её «мы». Вода вокруг груди едва заметно колыхнулась, когда он глубже вдавился спиной в тёплую стенку ванны, словно пытался утонуть в паре и тишине, чтобы это слово перестало звучать. Не вышло. Оно сидело где-то под рёбрами и оттуда смотрело, как лишний наблюдатель. Бэнимару хотел разозлиться на Конро за то, что молчит слишком правильно, за то, что умеет быть спокойным, когда у тебя внутри всё перекручено. Но злиться было не на кого. Конро не делал ничего, кроме как сидел рядом и ждал, пока Бэнимару сам перестанет прятаться. — Это тупо, — наконец выдавил Бэнимару, глядя на свои пальцы, будто те могли дать нормальный ответ. — Я же не… — он обрезал фразу. Конро просто подвёл ближе мазь и бинты, как будто разговор и ожоги были частью последствий. — Ты думаешь, что это ловушка, — сказал он тихо. Бэнимару хмыкнул сквозь зубы. — Я просто не понимаю, — сказал он глухо. — Это же… не семья. Не отряд. Это не то чувство, которым я вообще обязан заниматься. «Обязан» прозвучало ключевым словом. Он поймал себя на нём и снова разозлился. Вот оно, его привычное мышление. Всё мерить обязанностью. Даже то, что не мерится. Конро чуть наклонил голову, словно прикидывал, как объяснить так, чтобы Бэнимару не взорвался из принципа. — Слушай, — сказал он, спокойно и по-простому. — Ты хочешь назвать чувство, потому что тогда оно перестанет быть неизвестным. Неизвестное тебя бесит, я понимаю. Но есть вещи, которые даже после названия остаются опасными. — Спасибо, блин, — буркнул Бэнимару. — Обнадёжил. Конро тихо фыркнул. — У меня тоже было так, — сказал он. — С Асамити. Имя прозвучало особенно чётко, как капля воды по камню. Бэнимару поднял взгляд, впервые за разговор. Они почти никогда не говорили о его покойной жене, только вскольз упоминал. — Не было, — автоматически огрызнулся Бэнимару. — Ты не такой. Конро посмотрел на него спокойно. — Было, — сказал он. — И хуже. Я вёл себя как идиот. Бэнимару молчал, потому что не мог представить Конро идиотом. Конро всегда был правильным для него, всегда был тем, кто подберёт слова, подаст полотенце, удержит тебя за локоть, когда ты уже падаешь. Человеком высоких принципов, не конфликтный. А «идиот» — это категория, куда Бэнимару легко записывал себя, но никак не Конро. — Я увидел её и сразу понял, что она… — Конро на секунду замолчал, будто подбирал не красивое слово, а точное. — …что она моя. Не в смысле собственности. А в смысле... Если её нет рядом, мир становится хуже. И я тогда тоже пытался объяснить себе, что это уважение, симпатия, просто влечение. Как будто можно переписать чувство на безопасный язык. Не получилось. Бэнимару вдруг ощутил в груди странное, колючее тепло. Он не любил, когда его сравнивают. — И что, — выдавил Бэнимару. — Я не сразу понял, что с этим делать. Меня тянуло. Сильно. И да, было влечение. Оно всегда есть, когда человек тебе нравится телом, голосом, близостью. Это нормально. Оно не грязное, если ты сам не делаешь из этого грязь. Бэнимару отвернул взгляд, будто пар стал слишком горячим. Влечение звучало как что-то низменное, порочное. — Я тогда думал, что это и есть любовь, — продолжил Конро. — Это было как пламя, ярко, быстро, хочется подойти ближе, даже если обожжёт. Я влюбился в неё. Влюблённость... она такая... громкая. Она делает тебя глупым. Она заставляет делать лишнее. И да, я вёл себя как дурак. Смотрел, где она, с кем она, всё ли у неё нормально. Я придумывал причины оказаться рядом, хотя мог просто сказать «захотелось». Но в семнадцать лет «хочу», для таких, как мы, звучит как запрет. Кажется слабостью. Вот и прячешь его за делами. Бэнимару дёрнул уголком рта, но без веселья. — Мне было столько же, сколько и тебе сейчас, когда пришёл к мастеру просить благословения. Это было потому что я понял, что, если отступлю сейчас, потом буду всю жизнь делать вид, что мне всё равно. А мне не было. Ни секунды. Прошло почти восемь лет, а я до сих пор люблю её, как в первый день. Я не хочу смотреть на других женщин. Она была для меня всем. Он замолчал на миг, и в купальне стало слышно, как капля сорвалась с волос Бэнимару и ударила по воде. Конро продолжил уже ровнее: — Но влечение к ней не угасало никогда с первого дня. Я не святой, Бэни, даже, если в глазах большинства казался примерным пламенным, который не опускается до чего-то низменного. Тело реагирует, и это нормально. Но влечение само по себе просто огонь. Влюблённость — это когда к влечению добавляется голова. Когда человек цепляет не только кожу, но и нервы. Бэнимару снова посмотрел на руки. На эти ожоги, которые он мог бы не получать. На выбор, который он сделал так естественно, будто другой вариант даже не рассматривался. — Ты женился в семнадцать, — глухо сказал Бэнимару, будто проверяя реальность. — Ты же… совсем. Конро чуть улыбнулся, без радости. — Да. Я был уверен. И знаешь что? Я не жалею. Я влюбился — сразу. Я научился любить постепенно. И это были разные вещи, но обе настоящие. Только одна, как вспышка. Другая, как огонь, который ты поддерживаешь, даже когда на улице шторм. Бэнимару медленно выдохнул. Руки под бинтами пульсировали, будто подтверждали каждый тезис Конро своей болью. — То есть… — он криво усмехнулся, пытаясь укусить тему, чтобы она не укусила его. — …я теперь идиот и в твоих глазах? Конро посмотрел на него прямо и спокойно, не оставляя лазеек. — Нет, ты влюблён, — сказал он. Бэнимару почувствовал, как что-то внутри агрессивно дёрнулось. Он хотел спорить, но только хмыкнул, глядя на бинты. — Отлично, — буркнул он, и это прозвучало так, как будто он ругается на погоду. — Ещё одна проблема. Конро тихо усмехнулся и поднялся. — Нет, Бэни. Это не проблема. Это риск. А риски ты умеешь считать. Просто теперь придётся считать не только огонь, но и себя.