Призраки прошлого

Мидори легла спать сразу после того, как Бэнимару улетел от неё прочь. Хибане позвонила с утра староста и сказала, что с сегодняшнего дня объявлен карантин в их корпусе, потому что кто-то из лаборантов начал тестировать то, чего не стоило, и в свет чуть не попала зараза, которая убивает напрочь весь организм. Она не будила Мидори весь день. А проснулась она уже только следующим утром. Увидев время на часах она стала ворчать на Хибану за то, что та её даже не разбудила. Но она просто кинулась подушкой в ворчащую с самого утра, соседку. Мидори увидела в этих двух неделях свой шанс решить вопрос. Приняла холодный душ и начала думать о том, с какой бы стороны подойти к Барнсу, чтобы всё получилось. Капитан Барнс. Если у него действительно есть возможности отменить этот приказ или сдвинуть его формулировки, я должна вытащить из него это сейчас. Но как бы подойти к этому? Сказать в лоб, что я знаю о том кого и где он прячет? Или попытаться зайти издалека? Вдруг он меня вообще слушать не станет. Я бы тоже не стала на его месте, если бы ко мне заявилась такая малолетка. Но выбора у меня сейчас немного. Я дала слово, что не сдам его. А слово в нашей семье — дороже жизни. Попытаться манипулировать им? Мне кажется он слишком похож на деда, а если так, то манипуляция не удастся. Он слишком взрослый. На отце они уже не срабатывают, а тут целый капитан, да ещё умеет выбирать, иначе бы не был непоследней фигурой в Тенях Церкви Солнца. Если попытаюсь шантажировать его, то он меня просто вышвырнет. Она надела то чёрное платье, что они с отцом купили в последнюю встречу, но сверху обычное пальто. Волосы собрала на макушке, а челку оставила как есть. К зданию Первой бригады она добралась ближе к полудню. Токио вокруг жил привычно, машины, рекламные вывески, поток людей, которые смотрят сквозь тебя, если ты не кричишь или не горишь. Здание Первой бригады выглядело именно так, как и должно выглядеть место, где служат люди Церкви, чистое до стерильности, высокое, с колоколами. Здесь даже углы казались дисциплинированными. Ничего лишнего. Никакой человеческой ошибки. Слишком правильно и набожно. Мидори остановилась у входа на долю секунды. Отмела последнее сомнение «а стоит ли». Стекло в фасаде отражало день, как гладкую броню. Запах чистоты, порошка, металла, и ещё ладан, будто стены когда-то пропитали им и забыли, что от запахов тоже остаются следы. Это была не живая Асакуса, где за углом пахнет такими родными вкусностями, и к которой она так привыкла. Она поправила воротник и вошла. На неё посмотрели сразу. Незнакомый человек в здании. Оценивали обувь, осанку, направление взгляда. Опасность не всегда выглядит опасно. Мидори подошла к стойке и положила ладонь на гладкую поверхность. Она не барабанила пальцами. Не улыбалась. Не давала повода решать за неё, кто она. Секретарь — молодая женщина в форме. Аккуратно уложенные волосы, голос у неё бвл ровный, улыбнулась так, как улыбаются всем из вежливости. — Доброе утро. Чем могу помочь? — Мне нужна встреча с капитаном Барнсом, — сказала Мидори так же ровно. Улыбка у неё не дрогнула, в отличие от глаз. — Капитан сейчас на выезде, — произнесла секретарь. — Если у вас есть официальное обращение, вы можете оставить… — Я его подожду, — перебила Мидори мягко. Секретарь моргнула, будто на секунду потеряла привычный сценарий. — Простите… вы из какой организации? Мидори выдержала паузу ровно столько, чтобы вопрос стал неудобным. Чтобы секретарь почувствовала, что ответ не будет официальным. — По личному вопросу, — сказала она. Секретарь смотрела на неё две секунды, как на человека, который пытается продавить систему. Потом очень аккуратно выдохнула. — Приём по личным вопросам без записи… не проводится. Вы можете оставить обращение. Или записаться через канцелярию. Она произнесла это мягко, но всем видом говорила: «ты здесь лишняя». Мидори не дрогнула. Она чуть наклонила голову, будто соглашаясь с формой. — Хорошо, — сказала она спокойно. — Тогда я подожду. У секретаря дёрнулся уголок губ. Вежливость выдержала удар, но глаза уже начали уставать. — У нас не предусмотрена зона ожидания для… подобных визитов. Мидори впервые ощутила то самое неприятное давление, которое Токио умеет создавать без рук, когда вокруг много людей, правил и чистых стен, но тебе всё равно дают понять, что ты здесь без имени и без права. Она медленно убрала руку со стойки. Если капитан сейчас на выезде, значит вернётся к конкретному времени. Может подождать у входа? Но я уже упаду в его глазах и это создаст впечатления уже не просьбы даже, и тем более не давления, а унижения ради цели. Перед такими людьми главное не дрогнуть. Мидори скользнула взглядом по холлу. Не металась глазами, просто считала детали, как считает человек, привыкший находить слабые места в идеальных конструкциях. У стены висели стенды с объявлениями. Листы, выстроенные в ровные ряды, несколько плакатов про профилактику самовозгорания, памятки о поведении во время чрезвычайных ситуаций. И отдельный лист, закреплённый чуть выше остальных, с жирным заголовком: «Отбор кандидатов в Первую пожарную бригаду. 15 февраля 193 года Эры Солнца. До 16:00.» Мидори задержала на нём взгляд ровно на секунду, и внутри всё щёлкнуло так же холодно. Ей даже не нужно было улыбаться. Она снова посмотрела на секретаря. — У вас сегодня отбор, — сказала она буднично, будто уточняла расписание занятий в университете. Секретарь, судя по едва заметному движению плеч, уже пожалела, что вообще сказала ей «можете оставить обращение». Она словно видела, как эта девочка не уходит, а перестраивает маршрут прямо у неё на глазах. — Да, — сухо подтвердила она. — Но это не имеет отношения к встрече с капитаном. — Имеет, — ответила Мидори спокойно. — Мне пятнадцать. Для несовершеннолетних нужен личный допуск капитана. Пауза. Секретарь моргнула медленно. Потом, почти не меняя выражения лица, опустила взгляд на документы на столе, словно искала там спасение. — Вы хотите участвовать в отборе? — Да. Это было сказано так просто, словно в этом нет абсолютно ничего провокационного. Секретарь ещё секунду держала на ней взгляд. Её явно учили различать истериков, фанатиков, людей Церкви и людей с улицы. Но Мидори была не относилась ни к одной из них. В ней не было истерики, религиозного восторга. И, что хуже всего для секретаря, не было просьбы. Только решение. — Заполните анкету, — сказала она ровно. — И ожидайте в конце коридора. Напротив последней двери есть кресло. Мидори взяла бланк, не сказав спасибо, и начала заполнять. Имя и Фамилия: Рейка Минамото Пол: женский Возраст: 15 лет Способности: высокий интеллект, владение оружием ближнего боя, выносливость Родственники со способностями: отец — пламенный третьего поколения, дедушка по маминой линии — пламенный третьего поколения. Мидори положила на стойку заполненную анкету с чужим именем и направилась в указанную секретарём сторону. Следов сейчас нельзя оставлять. Особенно такие, которые приведут к отцу с дедом. Только бы не дрогнуть во время разговора с ним. Мне иногда со своим стариком страшно разговаривать, а тут совсем чужой человек и не знаешь даже чего ожидать. Всё-таки, ему не двадцать и даже не тридцать. Он достаточно опытный и много повидал. Блин, кажется зря я это затеяла. Ладно, максимум меня выгонят отсюда и не пустят больше никогда, или незаметно убьют и никто об этом даже не узнает. Когда она дошла до кресла в конце коридора, Мидори увидела дверь с табличкой «Капитан». Ну-ну, не предусмотрена у них зона ожидания. Дура. Она села, сняла перчатки, положила их на колени, сложив одну в другую, как делают люди, которые умеют ждать и не выглядеть при этом жалко. Пальцы у неё были тёплые после дороги. В коридоре было тихо, потому, что здесь учат ходить так, чтобы не мешать капитану думать. Слышались только редкие шаги, и иногда тихий шелест бумаги за дверями. Мидори сделала вид, что просто ждёт. Как будто у неё назначена встреча. Как будто так и должно быть. Никаких лишних движений. Никаких попыток показать, что она нервничает и в позиции уязвлённого. Она незаметно осмотрела пространство ещё раз. В глубине коридора, пахло ладаном сильнее, вероятно, была молельня или какая-то служебная комната с их церковной атрибутикой. В Асакусе запахи были живыми: еда, дым, дерево, влажность, цветы. Здесь же был только запах религии. И эта вера пахла не теплом, а процедурой. Секретарь подошла к ней и передала большую брошюру с правилами безопасности во время отбора и попросила ознакомиться. Она раскрыла сложенный лист полностью, и теперь он уже больше походил на один разворот газеты. За одной дверью кто-то поднял голос, за другой прозвучал смех, такой же короткий, сразу задавленный. По лестнице проскользнули быстрые шаги. Потом снова тишина. И в этой тишине мозг сам собой прокручивал эти правила написанные для тех, кто собирается жертвовать собой на пожарах. Боже, это что для детей пишется? Вы идёте против огневиков, но при этом правила, как для трёхлетних детей. Даже в пять лет мне уже такого не предъявляли. Неженки чертовы. И только через некоторое время коридор изменился. Воздух стал плотнее. Как перед грозой. Как перед тем, когда открывается дверь и в помещение входит человек, который всегда несёт с собой власть. Шаги раздались из дальнего конца коридора. Чёткие. Тяжёлые. Мидори боковым зрением увидела огромную фигуру. Сначала она увидела форму. Чёрный плащ-накидку, ровные линии, серебристые элементы, которые не блестят, а дисциплинируют свет вокруг себя. Потом широкие плечи, такие неподвижные. Потом лицо. Повязка на глазу. Капитан Барнс. Выглядел он опасно, будто мог убить в любой момент, но в то же время спокойно, как скала. Понятно, почему его все так бояться. Воздух рядом с ним сам замирает. Не будь у меня опыта общения с такими людьми, я бы и слова не смогла бы сказать, да и дышать было бы тяжеловато. Но аура вокруг него просто невыносима. Сейчас я даже благодарна дедушке за то, что он частенько на меня так смотрел и общался со мной. Хотя меньшего ожидать от человека Тени Церкви было бы глупо. Он одним своим присутствием наводит страх. — Вы… ждёте меня, госпожа? — спросил он ровно. Голос не был грубым. Он был таким, как у людей, которые привыкли, что их слышат с первого слова. Мидори оторвала взгляд от брошюры и отложила её в сторону. Встала так же уверенно, как сидела. Плавно, чтобы в его глазах выглядеть уверенно и не показать волнения и дрожи. Она слегка склонила голову. — Да, капитан Барнс. Он опустил взгляд на девочку, стоящую перед ним и смотрящую на него не с восхищением или страхом. Барнс посмотрел на неё так, словно перед ним стояла какая-то ошибка, человек, которого не должно существовать. Так смотрят на призраков прошлого, которое никак не отпускает. Единственный глаз, которым он её сверлил просто округлился до предела. Что? Что за взгляд такой? Странный. Очень странный. Похож на вгляд отца, когда он видит женщину, хоть какими чертами похожую на маму. И на меня в последнее время он иногда смотрит также. Что это вообще такое? Похоже, будто он увидел человека, которого давно потерял, но всё ещё не может отпустить. Прямо как отец. Я ему кого-то напоминаю? Я очень похожа на маму, но мама редко бывала в Токио и вряд ли она с ним как-то связана. Стоп. Дедушка. Точно. Они же старые знакомые. Или друзья? Да пофиг. Но я не похожа на деда. Что же это тогда? Дедуля всегда говорил, что я напоминаю бабушку в молодости. Но он о ней больше ничего не рассказывал. Возможно ли, что он узнал во мне бабушку? Если они вдвоём спускались в Незер примерно сорок лет назад, то он, возможно, успел застать бабушку. Мэй. Неужели они связаны? Как? Работа? Но дедушка не работал никогда на церковь, либо я чего-то не знаю. Даже если они связаны, таким взглядом не сверлят простую старую знакомую. Вероятнее всего, бабушка просто выбрала не его, а Шинмона. Но это всего лишь гипотеза. Может спросить потом у дедушки? Хотя, не думаю, что он мне ответит на такой вопрос, учитывая, что он скрывал свою связь с капитаном первой пламенной. Чёрт, а так интересно, что же произошло. Он не перевёл взгляд на секретаря, которая уже стояла чуть в стороне с папкой, будто материализовалась из воздуха по одному только факту его возвращения. — Капитан, эта девушка к вам за допуском к отбору. Ей пятнадцать и нужно ваше разрешение. Вот её анкета. Барнс посмотрел на бумагу сразу. Потом снова поднял взгляд на Мидори, будто проверял, не обманул ли его первый удар узнавания. — Минамото, — повторил он тихо. Произнёс фамилию так, будто она не на месте. Будто она не подходит этому лицу. Мидори выдержала взгляд. Барнс пробежался по строчками анкеты быстро. Его взгляд заледенел, когда он дошёл до строчки о возрасте. — Где лейтенант Хуо Ян? — спросил он уже сухо. — В учебном зале, капитан. Барнс кивнул. Затем снова посмотрел на Мидори. — Передайте ему, чтобы он провёл отбор. Мне нужно решить вопрос с юной госпожой. — Как скажете, капитан. Барнс задержал взгляд на её лице ещё на секунду. На линии подбородка. На глазах. На том самом сходстве, которое его раздражало и одновременно выбивало опору из-под привычного контроля и безразличия к другим людям. — Пройдёмте, — сказал он наконец. И повернулся к двери своего кабинета. Дверь кабинета открылась, и Мидори вошла первой. Кабинет был таким же, как весь этаж, строгий, чистый, никаких личных вещей. Большой стол, стопки документов, папки, эмблема на стене. Никаких фотографий, никаких слабостей, которые можно взять в руку. Дверь за их спинами закрылась почти бесшумно. Барнс прошёл к своему месту и сел в кресло. Барнс молча открыл папку с её анкетой и принялся медленно читать, словно намеренно пытался отвести от неё взгляд хотя бы на бумагу. — Скажите, вы действительно хотите в ряды пожарных? — спросил он. — Конечно же нет, — ответила Мидори спокойно. — Я похожа на дуру или на фанатика? Меня к вам не хотели пускать по личному вопросу. Он поднял на неё взгляд. — Я не пришла сюда как проситель. И не пришла как фанатик Церкви. Я пришла как человек, у которого осталось очень мало времени на вежливые попытки. Барнс смотрел на неё холодно. — Вам пятнадцать, — напомнил он. — Да, — согласилась Мидори. — Поэтому меня легче не воспринимать всерьёз. В его лице ничего не изменилось. Но Мидори заметила короткое, почти незаметное движение брови. — Тогда давайте сразу к сути, госпожа… Минамото, — произнёс Барнс. Это имя он сказал так, будто оно застревало на языке. Мидори не исправила его сразу. Из расчёта. Если она назовёт настоящую фамилию слишком рано, то он уйдёт в привычную формальность. Он встроит её в систему, где у каждого есть ячейка, и он сможет отодвинуть её на безопасную дистанцию. — Императорский приказ о запрете на упокоение силами Асакусы, — сказала она чётко. — Вы о нём знаете. Мидори не дала ему времени придумать ответ. — Вы можете сказать, что это распоряжение сверху, — продолжила она спокойно. — Что вы не решаете такие вопросы. Что политика Империи не обсуждается с девочкой пятнадцати лет. И формально вы будете правы. Она чуть наклонила голову, будто вежливо соглашаясь с тем, что он мог бы сказать. — Но это будет ложь. Потому что вы не последний человек в цепочке, которая делает такие приказы возможными. И вы достаточно умны, чтобы не понимать, к чему это приведёт. Барнс смотрел на неё, не моргая. — Асакуса живёт по своим правилам, — произнёс он наконец. — И слишком часто они противоречат общему порядку. — Общий порядок, — повторила Мидори, будто пробовала слово на вкус. — Красиво звучит. Почти как ваша фальшивая молитва Солнцу. Только почему-то «общий порядок» всегда означает одно и то же. Кто-то сверху решает, как людям снизу правильно умирать. Голос её не стал громче. Он стал холоднее. Барнс на секунду сжал пальцы на подлокотнике кресла. — Вы пришли спорить со мной о философии? — спросил он. — Нет, — ответила Мидори. — Я пришла предложить вам способ не потерять контроль над ситуацией. Барнс чуть прищурился. — Контроль? Мидори выдержала взгляд. — Да. Потому что если вы ничего не сделаете, это перестанет быть вашей проблемой и станет проблемой главы Шинмона. А когда что-то становится проблемой моего деда — это больше не решается через бумагу. Вот теперь она сказала это. Его фамилию. И в кабинете как будто стало чуть холоднее, хотя отопление работало идеально. Барнс не выдал эмоции. Но внутри у него явно щёлкнуло: он понял, с кем имеет дело. — Значит, всё-таки Шинмон, — произнёс он тихо. И вот тут он впервые посмотрел на неё не как на дерзкого подростка, а как на угрозу, которая умеет говорить спокойно. — Вы пришли сюда угрожать капитану Первой бригады? — спросил Барнс. Мидори слегка улыбнулась. Не доброй улыбкой. Той самой, от которой взрослые мужчины обычно перестают считать тебя ребёнком. — Угрожать — это когда у человека нет выбора, — сказала она. — Я же вам его предлагаю. Барнс не ответил. Мидори медленно, без резких движений, достала из внутреннего кармана пальто тонкий прямоугольник и положила на стол. КТа самая первая обожжённая карта Джокера со странным символом в середине. Чёрный символ на белом фоне выглядел в стерильном кабинете, как грязь на церковной книге. Но хуже было то, что Барнс узнал её сразу. Он не протянул руку мгновенно. Две секунды он просто смотрел на карту, будто на змею. Потом взял пальцами, которые привыкли держать и оружие и документы одинаково спокойно. Его лицо не изменилось, но воздух вокруг него стал другим. — Откуда это у вас? — спросил он тихо. Мидори не ответила сразу. Она дала ему почувствовать, что теперь разговор перешёл в другой слой. — Капитан, — сказала она спокойно, — вам о чём-нибудь говорят цифры пять два? Барнс застыл на долю секунды. Это было почти незаметно, но для неё и для её анализа среды этой доли секунды было достаточно. Он медленно опустил карту на стол и положил ладонь сверху, как будто хотел придавить её к дереву, сделать частью мебели, уничтожить сам факт её существования. — Нет, — произнёс он ровно. — Не говорят. Ложь была идеальной. Настолько идеальной, что стало ясно, что правда была слишком опасна, чтобы признавать её вслух. Мидори кивнула, как будто поверила. — Хорошо, — сказала она мягко. — Значит, это ничего не значит, и значит, что я ошиблась, и тот человек, который дал мне это тоже ошибся. Барнс поднял на неё взгляд. В нём мелькнуло раздражение, злость на то, что она умеет двигать его по полю так, что он сам не успевает выбрать позицию. — Вы слишком много знаете для пятнадцати лет, — произнёс он. — Я слишком много видела для пятнадцати, — ответила Мидори. — И, видимо, слишком много услышала тоже. Она чуть наклонилась вперёд, не нарушая границ физически, но давя вниманием. — Я могу уйти прямо сейчас, — сказала она ровно. — И сделать вид, что этого разговора не было. И что эта карта между нами тоже не лежала. Но дальше это попадёт в руки теням. Так что решайте сами, что для вас меньшее зло. Капитан. Барнс смотрел на неё тяжело. — Это шантаж. — Это реальность, — поправила Мидори. Она выпрямилась, возвращая себе нейтральную осанку, будто снова стала “посетителем”. — Я не хочу войны между Асакусой и Церковью, — произнесла она спокойно. — Но вы сами толкаете нас к ней. Приказом, который унижает территорию, где люди живут не по вашим молитвам. Мой любимый дедушка тоже не железный и однажды он ответит империи за такое отношение к Асакусе, и тогда уже ни вы, ни Тени, империи не помогут. Вы пробудите монстра. Хотя, вы, в Токио, вроде и без этого так называете мою семью. Барнс медленно вдохнул. Карта лежала на столе, как кость в горле. — Кто вы на самом деле? — спросил Барнс наконец. Вот теперь. Мидори не улыбнулась, а просто сказала, чётко, как пишут в документах: — Мидори Сагамия. И впервые за всё время она увидела, как у Барнса дрогнул взгляд. — Сагамия… — повторил он тихо. И тут, очень коротко, едва слышно, добавил: — Дочь Конро. Мидори не моргнула. Но внутри что-то холодно щёлкнуло. Он знает. Естественно. Он знает всё, что должен знать о людях Асакусы, которые вредят общему порядку. Барнс поднял глаза снова. — Ваш дед… — начал он, и на секунду в голосе прорезалось то самое, человеческое, которое он пытался держать под формой. — Ваш дед и я… уже ничего друг другу не должны. Мидори чуть наклонила голову. — Я знаю, — сказала она. — И именно поэтому перед вами стою я, а не он. Ему бы не позволили ни честь, ни достоинство попросить кого-то о таком, и тем более предлагать выбор. Я же не обременена такими моральными ограничениями. Барнс замолчал. Пальцы его всё ещё лежали на карте. Мидори сделала шаг в сторону. И встала так, чтобы свет из окна упал ей на лицо ровнее. Она увидела, как Барнс снова ловит то самое совпадение. И теперь она ударила туда. Не громко. Не слащаво. Просто… точно. Чёрт, он всё ещё мечется. Блин. Нужно ещё как-то надавить. Но у меня больше ничего нет. Хотя... может стоит рискнуть? Но оправдан ли он будет. Скорее всего. Потому что когда такие люди, как Леонард Барнс долго мечутся, они уже давно знают свой ответ, но просто делают последнее контрольное взвешивание. — Интересно, — сказала она спокойно. — Если бы вас попросила об этом Мэй… — она сделала короткую паузу, — вы бы ей тоже отказали, капитан? Имя прозвучало в кабинете как удар. Как если бы Мидори просто высосала весь воздух из пространства. Но его пальцы на карте сжались чуть сильнее. И Мидори поняла. Ха. В точку. Я попала. Ура. Вот оно. Хах, значит, ты действительно любил мою бабушку. И дедуля, судя по всему, одержал победу и в этой битве. Ох уж эти любовные треугольники. Она не торопилась. Она не улыбалась. Она просто смотрела, как взрослый капитан борется с тем, что не укладывается в его общий порядок. — Я не знаю вашей истории, — продолжила она уже чуть мягче, но всё так же холодно. — И мне не интересно обсуждать её детали. Но разве вы действительно отказали бы Мэй, если бы она сейчас стояла перед вами? Хотя, о чём это я? Я ведь почти точная её копия. Барнс молчал, и смотрел на неё очень долго, пытаясь понять, где в ней начинается Мэй, и где девчонка, которая рассуждает о меньшем зле. Потом эта фраза всё же вырвалась из него. — Вы хотите, чтобы я вмешался в приказ. — Да. Леонард медленно откинулся в кресле. И впервые за весь разговор он выглядел не как капитан, а как мужчина, который слишком долго держал в себе одну и ту же тень, и вдруг увидел её отражение в пятнадцатилетней девочке. — Вы понимаете, во что лезете, госпожа Сагамия? — спросил он тихо. — Я не лезу, — ответила она сразу. — Я уже залезла. Барнс закрыл глаза на секунду. Потом открыл. — Я не обещаю вам чудес, — произнёс он сухо. — Но я сделаю то, что могу сделать официально. Мидори не показала облегчения, только коротко кивнула. — Посмотрим, как это будет выглядеть, — сказала она. Барнс взял карту двумя пальцами и поднял её, глядя на символ. — Это… я, пожалуй, сожгу сам, — сказал он. — Да пожалуйста. У меня есть ещё. — Женщины, похожие на вас, всегда выбирают монстров, — сказал он, когда она уже собиралась отступить к двери. — Вы уже выбрали его себе? Мидори остановилась. — В этом поколении этих женщин я стану тем самым монстром, — сказала она тихо. Дверь уже открылась и в кабинет просочился коридорный свет, и тогда Мидори остановилась, будто не завершила разговор, пи не поставила последнюю, окончательную точку. Она медленно повернула голову, и этого движения хватило, чтобы Барнс почувствовал внезапное смещение центра власти. Воздух в кабинете оказался подчинён чьей-то воле, и Барнс понял это в тот момент, когда, делая привычный вдох, свойственный человеку, который никогда не сомневался в наличии кислорода, он наткнулся на пустоту пространства, где само дыхание неожиданно оказалось невозможным. Его грудная клетка поднялась, мышцы напряглись, инстинкт потребовал компенсировать нехватку силой, однако сил не имела здесь применения. Существовала лишь бесшумная граница, установленная чужой рукой так точно, что каждый следующий вдох превращался в бессмысленную попытку пробить невидимую стену. Пока Барнс удерживал внешнюю неподвижность, Мидори, не меняя выражения лица, сместила акцент на то, что он держал, словно демонстрировала контроль над тем, что такие люди привыкли считать своим. Температура у его пальцев упала и холод возник мгновенно. На коже проступила белая кромка, а карта, ещё секунду назад остававшаяся просто обожжённой бумажной уликой, покрылась тонким льдом, который расползся по ней ледяным узором. Лишь после того, как смысл произошедшего успел закрепиться, Мидори сняла давление так же легко, как наложила, и воздух вернулся в прежнее состояние мгновенно. Это скорее было напоминанием, что она могла бы оставить всё как есть, если бы сочла нужным. Барнс вдохнул резко и глубоко, не позволяя себе ни одного лишнего жеста, и посмотрел на неё уже взглядом человека, который разговаривает уже не с ребёнком, а опасностью. Мидори не сдвинулась с места и не повышая голоса, произнесла: — Не вынуждайте меня повторять это. После чего она исчезла за закрывшейся дверью, оставив Барнса наедине с хрустящей в пальцах замёрзшей картой. — Что? Не может этого быть. У них же тогда ничего не вышло, — тихо прозвучало в пустом кабинете. В коридоре Мидори встретила секретарь скептическим взглядом, словно всем своим видом говорила, что людям без способностей делать в этом месте нечего. — Вас проводить на отбор? — лицемерно мягко спросила она. — Нет. Меня не устроил ваш соц пакет. До свидания! Как только она покинула территорию Первой пламенной бригады, дрожь охватила всё её тело. Она села на скамейку в ближайшем парке и наконец смогла выдохнуть после всего, что произошло за эти полтора часа. Фуууух. Неужели получилось? Даже не верится. Чёрт, у меня коленки дрожат. Адреналин решил, что сейчас самое время ударить по моему организму. Меня радует, что мои умозаключения оказываются правдой. Но и пугает. Как бы это не завело меня в такую задницу всего этого водоворота событий. Блиииин, как же хочется домой к отцу и дедушке. Сколько сейчас время? 15:36. может домой поехать? Всё равно в академии карантин на недели две растянут. Если я пойду прямо сейчас и не буду заходить в общежитие, то я успею на вечерний поезд. Мне сейчас срочно нужно безопасное и спокойное место. И отвлечься после всей этой истории. Не думала никогда, что даже подумаю об этом, но я скучаю даже по близнецам. Хочу домой. Надо позвонить Хибане и сказать, чтобы не ждала меня. Интересно, что там этот недоумок придумал в качестве отмазки за двухдневное отсутствие. И как он убедил деда не убивать его. Через полчаса Мидори уже сидела в поезде и он трогался в сторону Асакусы. Её родной дом встретил её тишиной, темнотой и холодом. Мидори постояла пару секунд в тёмной прихожей, сняла пальто, повесила его аккуратно, слишком аккуратно для человека, которому хотелось просто бросить всё на пол и оказаться в объятиях отца. Огляделась, надеясь увидеть на кухне хотя бы кружку с недопитым чаем, знак того, что отец вышел на минуту и вот-вот вернётся. Ничего. Видимо отец снова у деда. Эта мысль была настолько привычной, что даже не вызвала раздражения. Только пустоту, как у человека, который пришёл за теплом и сразу понял, что ошибся дверью. Она выдохнула, медленно, как будто из неё вытекала не усталость, а напряжение сегодняшнего дня. Тогда она просто снова натянула пальто, завязала пояс, поправила чёлку, и вышла на улицу. Направилась в дом Шинмонов. Ворота были открыты, фонарь над входом горел ровно, и от этого света Мидори вдруг ощутила странное облегчение. Он был таким тёплым, домашним. И она устало улыбнулась самому факту. Она потянула за ручку и вошла в холодный коридор, который не позволял ледяному воздуху сразу проникнуть в дом. Мидори закрыла за собой дверь и на секунду остановилась, прислушиваясь. Тишина была такой домашней, такой родной, где-то глухо тикали часы, слышалось потрескивание в печи, а воздух пах не ладаном, а тем самым тёплым, плотным запахом нагревающегося дерева и чая. Она сняла обувь, поставила ровно, и уже вошла в дом дальше, но в ответ она встретила тишину. — Отееец? Дедушкааа? Это я. Из глубины дома раздался быстрый топот, слишком лёгкий и уверенный. — Мидооориии! Её буквально протаранили в колени. Хина и Хика влетели в неё одновременно, как две одинаковые стихии, которым дали цель. Тёплые ладони, цепляющиеся за пальто, щёки, липнущие к ткани, и такой восторг. Мидори на автомате выставила руки, чтобы не потерять равновесие, и улыбнулась, так тепло и непринуждённо, словно увидела то, по чему скучала очень давно и наконец это получила. Так, как она улыбалась тихо, когда наконец находила решение сложной задачи или радовалась победе. — Вы чего… — начала она привычно строго, но конец фразы утонул в том, как Хина обняла её за талию, а Хика повисла на рукаве. — Ты привезла нам сладостей из Токио — выпалила Хина, глядя снизу вверх обвиняюще и с пертензией, как прокурор с лентой на голове. — Мы хотим сладостей! — Я вообще-то… — Мидори вдохнула, собираясь ответить ровно и логично, но её перебили. — А ещё Бэни привёл домой какую-то бабу. Так дедушка сказал. Мидори повела плечом, не давая им слишком разойтись в объятиях, и всё-таки мягко пригладила Хике волосы. От этой её фразы у Мидори поднялись брови. Ну, дедуля, называть родную внучку какой-то бабой это верх неуважения. — Эй, мелочь, а ну заткнулись обе, — послышалось с другого конца комнаты. У начала лестницы стоял Бэнимару. Взгляд ленивый, как и всегда. Форма на нём сидела так же небрежно, руки были спрятаны в противоположных рукавах и были на уровне груди. Мидори подняла на него взгляд и на секунду поняла, что сморит на него уже как на сообщника. — Где отец с дедом? — спросила она, спокойно, без колкостей, без предъяв. — Они ушли к Накамото выпить, — сказал Бэни, пожимая плечами. — Мидооорииии, заморозь Бэнимару руки, а то они у него в ожогах и он не может даже поиграть с нами, — добавила Хика с таким видом, будто это вообще ни на что не влияет. У Мидори внутри тонко, неприятно щёлкнуло, но внешне она показала совсем другое. Презрение? Осуждение? Взгляд прищурился и она наконец выдала: — Тебе мозги вышибло, когда ты упал? Или что? — произнесла она, словно всем видом осуждая такую ситуацию, и подошла к нему почти вплотную, — Ты совсем идиот? — Какая тебе разница вообще? Чего пристала? — Ты действительно не придумал ничего получше? — А что, было бы лучше, если бы старик переключился на волос и это привело бы его в дом, в котором живёт его любимая внучка? — Ну ты и дебил. — Выбери меньшее зло. Мои ожоги или то, что твои предки подумают, что ты со мной мутишь. — Хах. Я выберу твои ожоги. — То-то же. А ты сама чего припёрлась? Мидори на секунду задержала на нём взгляд, будто решала, сказать правду, сказать половину правды или сказать так, чтобы он сам отстал. — Домой, — ответила она коротко. — Какой-то дегенерат в академии тестировал вирус. И... нас закрыли на карантин. Ну и... надо было проверить, что ты придумал, чтобы не сдохнуть от рук деда. Бэнимару фыркнул, как будто ей удалось его задеть, хотя он изо всех сил пытался сделать вид, что его не касается ни одно слово. — Живой, как видишь. — Пока что, — сухо уточнила Мидори и снова посмотрела на его рукава. — Если продолжишь прятать руки как воришка,то ненадолго. Хина, которая до этого следила за ними широко раскрытыми глазами, которые не понимали, что вообще происходит и о чём они говорят, тут же встряла, не выдержав паузы: — Мидори! А сладости?! — Какие сладости, — устало ответила Мидори, не отрывая взгляда от Бэни. — Ты видела, чтобы я заходила с пакетами? Хика потянула её за рукав снова, совсем по-детски уверенно, будто взрослые обязаны: — Тогда заморозь ему руки! Быстро! А то скучно! — Я сейчас заморожу вам мозги, — произнесла Мидори с той самой ласковой интонацией, — Обе. Марш в комнату. — Но мы хотим смотре... — В комнату, — повторила она уже без эмоций, чуть громче и злее. Хина с Хикой переглянулись. Они были дерзкие, но не глупые. Когда Мидори говорила таким тоном, даже дед не всегда спорил сразу, а Конро так и вовсе замирал на месте. — Лаааадно… — протянула Хина, но всё равно попыталась оставить за собой последнее слово, — Только если он умрёт, мы будем плакать! — Плакать будете в своей комнате, — отрезала Мидори. Близнецы, шипя и бубня, исчезли на лестнице, оставив за собой только топот и обиженное сопение. В доме стало ощутимо тише, словно кто-то прикрыл дверь. И только тогда Мидори снова повернулась к Бэнимару. — Сядь за стол. — Не командуй, — автоматически огрызнулся он. — Сядь, — повторила она ровно, не повышая голос, но в этом тоне было так много привычной власти Шинмонов, что у него даже выбора не осталось, кроме как сделать вид, будто он сам решил. Он прошёл в гостиную, тяжело опустился на стул у стола, и, всё ещё упрямясь, оставил руки спрятанными в рукавах. Мидори молча подошла, присела напротив и положила на стол аптечку, принесённую со шкафчика в другом углу комнаты. Она достала всё необходимое: чистые бинты, мазь против ожогов, раствор для обеззараживания и шпатель для мази. Бэнимару наблюдал за ней из-под ресниц, всё тем же ленивым взглядом, но внутри явно напрягся. — Это лишнее. Мидори медленно подняла взгляд. — Ты серьёзно сейчас будешь играть в гордость? — Я не играю, — буркнул он. — Тогда выкладывай руки. Он нехотя вытянул руки на стол, и ткань рукавов сдвинулась… ровно настолько, чтобы стало видно первые полосы бинтов на предплечье. Мидори не изменилась в лице. Но внутри у неё что-то резко, неприятно похолодело. Она аккуратно взяла его запястье, и потянула рукав выше. Под бинтами было месиво. Красные, сырые участки ожога, местами уже подсохшие, местами снова тронутые влагой и трещинами. Кожа выглядела так, словно её не просто обожгли, а содрали с неё верхний слой и оставили как есть. От одного взгляда становилось ясно, что он терпел не немножко. Он терпел много, и молчал. Что же ты натворил то? Неужели так сложно было послушать меня? И ради чего, главное? Мидори медленно выдохнула носом. — Ты охренел, — сказала она почти без интонации. — Спасибо, — отозвался Бэни сухо. — Я тоже рад тебя видеть. Её оценивающий взгляд поднялся на него. — Ты хоть… — она сделала паузу, чтобы не сорваться на крик, — мазь наносил? — Конро наносил, — буркнул он и тут же добавил, — Я не просил. — Конечно, не просил, — Мидори кивнула сама себе. — Ты же у нас идиот полнейший. Она сняла старые бинты медленно, не рванув ни разу, но даже при такой аккуратности он всё равно дёрнулся. Плечи едва заметно напряглись, челюсть сжалась. И вот тут Мидори сделала то, что умела лучше всего. Создала анаэробную подушку, чтобы на ранах не гуляло всё подряд из воздуха, что могло бы превратиться в гной и лихорадку. Бэнимару сразу это почувствовал. — Ты чё делаешь? — спросил он, нахмурившись. — Спасаю твою тупую и никчёмную жизнь от заражения, — спокойно ответила Мидори и добавила, не глядя ему в глаза, — Сиди ровно. Она чуть снизила температуру вокруг его кистей, чтобы боль отступила хотя бы на пару градусов. Влага на коже перестала липнуть. Краснота отступала. Бэнимару шумно выдохнул, как человек, который терпеть не может облегчение, потому что оно выглядит как чужая победа. — Мне нормально было. — Ты сейчас врёшь так же плохо, как я улыбаюсь, — ответила Мидори. Она промыла ожоги, наложила мазь тонким слоем, не жалея, но и не размазывая как попало. Бэнимару смотрел на это молча, и в молчании было больше эмоций, чем в любой его грубости. Что это на неё нашло то? Как же раздражает. Особенно это чувство, что я не хочу, чтобы она отпускала мою руку. Сама она тоже раздражает. Чего припёрлась то через день после того, как нас с тобой чуть не поймали, как подростков, обжимающихся за храмом? Ещё и эта твоя забота... Но выглядит хотя бы не так слащаво, как это называет Конро. — Объясни, — сказала она ровно. — Что ты пытался сделать? Наказать себя за то, что было на площади? Или заглушить чувство вины за бездействие? Слова упали между ними, как металлический предмет на дерево. Так, что их уже невозможно было сделать частью тишины. Бэнимару почти незаметно напряг плечи. Он мог бы огрызнуться. Мог бы ухмыльнуться, бросить что-нибудь язвительное, чтобы перевести разговор в привычное русло. Но с ней он не смог. Он выдохнул шумно, как будто хотел сдуть с себя вопрос, но вопрос не сдулся. — Ты слишком много думаешь, — буркнул он наконец. — Это не я два дня валялась без сознания, — небрежно отрезала Мидори. Её пальцы чуть сильнее натянули бинт, но не так, чтобы сделать больно, а чтобы напомнить ему о том, что сейчас она тут главная. Бэнимару дёрнул уголком рта, но на улыбку это не потянуло. Он смотрел на её руки. На то, как она держит бинт, как делает узел. И в голове снова кольнуло то раздражающее чувство, которое он ненавидел за невозможность назвать своим языком, а язык Конро был слишком приторным. Когда кто-то влезает в твой мир без разрешения,а потом ты уже и не хочешь, чтобы он вылезал. — Я не наказывал себя, — сказал он наконец глухо. Мидори подняла взгляд, не удивляясь, и не делая из этого ответа какое-то откровение. Просто ждала дальше. — Тогда что? — спросила она спокойно. Бэнимару отвёл глаза в сторону. Бля, окно охуенное. (бурная фантазия автора) Руки пульсировали под холодом, но боль сейчас была не главной. В её вопросе он услышал не обвинение, а… расчёт. Ты хочешь понять, почему я это сделал? Хах, тебе могут быть интересны чужие мотивы. Неожиданно. Но честно, я сам не знаю, чего я добивался. Может того, чтобы все палки полетели не в твою сторону. А может я просто хотел понять, насколько далеко я могу зайти, пряча твой секрет. Ведь я и так влез в шкаф со скелетами человека, который сделал меня, а я даже права не имел пускать тебя, но я влез вместе с тобой. С тобой... даже звучит странно. Раздражает. — Это был единственный вариант, — сказал он наконец. — Вариант чего? — голос Мидори не дрогнул. — Вариант, что твой любимый дедушка отвлечётся от твоего волоса на мои глубокие ожоги, — произнёс он ровнее, чем ожидал от себя. И тут же добавил с грубой попыткой вернуть себе контроль, — Не делай вид, что не понимаешь, какие были бы последствия, узнай он, что ты задумала. Мидори замерла лишь на долю секунды. Она поняла его логику, и от этого ей стало хуже, ведь считать его грубым идиотом, который вечно лезет туда, где не просят, уже не получится. Он способен выбирать осознанно… и выбирает не в свою пользу. Она заставила лицо остаться нейтральным, но в её глазах мелькнуло что-то хищное, холодное. Мидори закончила с одной рукой и взяла вторую. Её ладонь сомкнулась на его пальцах крепко, и даже сквозь холод он ощущал тепло её кожи. Он хотел отдёрнуть руку как можно быстрее, словно к его ожогам приставили раскалённый металл, но он этого не сделал. И от этого стало противно самому себе. Шинмон, ты что, слабак? Это же просто девчонка. Просто Мидори Сагамия, которая обыграла тебя дважды в игры, научила контролировать силу, дала тебе ориентир, когда ты метался между долгом и словом учителя, втянула тебя в непонятную историю с Незером, ворошит твою человечность, заставляет выбирать свои идеалы. Она всё ещё просто любимая дочь Конро, которой потакают отец и старик? Чёрт, даже в голове её фамилия звучит как удар. Когда закончила, на секунду задержала ладонь над его руками, понижая температуру в руках, но не перекрывая кровоток, не до боли. И только потом, наконец, посмотрела ему в лицо. Бэнимару сидел напротив, чуть откинувшись, стараясь выглядеть так, будто ему всё равно. Но глаза выдавали. Он смотрел на неё слишком внимательно. — Это платье тебе идёт, — сказал он вдруг, как будто сам себя не узнал в этой фразе. Мидори на секунду застыла. Прямо на этом слове. Потом медленно подняла бровь и посмотрела на него так, будто он только что случайно признался в преступлении против своей же логики. — Что? Бэнимару тут же попытался отыграть назад, но было поздно. Фраза уже прозвучала. — Я сказал: идёт, — буркнул он, делая вид, что это обычное замечание о погоде. — Лучше, чем эта твоя… юката, которая была летом. Мидори наклонила голову чуть вбок, оценивая. Потом сухо, без тени улыбки, выдала: — У тебя пубертат начался, что ли? Он моргнул. — Чё? — переспросил Бэнимару, как будто она не слово сказала, а бросила в него камень. Мидори подняла на него взгляд. — Ничего, — ответила она с издёвкой, — Просто у тебя рот обычно открывается только чтобы орать или спорить. А тут… комплименты. Бэнимару скривился, будто слово «комплимент» само по себе было слишком липким. — Это не комплимент, — буркнул он, — просто факт. — Конечно, — Мидори кивнула так уверенно, будто всё это было занесено в протокол. — Факт и ничего более. Он хотел что-то сказать, явно хотел вернуть разговор в привычное русло, где он сильный, равнодушный и вообще не участвует в сомнительных человеческих проявлениях, но Мидори уже встала со стула, убрала с стола использованные бинты, и сказала, не оборачиваясь: — Пошли на кухню. — Зачем? — автоматически огрызнулся он, хотя живот у него предательски сжался от одной мысли о еде. Мидори остановилась у дверного проёма и посмотрела на него тем самым взглядом, которым обычно смотрят на людей, забывших очевидное. — Потому что все хотят жрать, — произнесла она ровно. — И я в том числе. А ещё эти две не кормлены. Она вышла первой. Он поднялся следом, и только встав, понял, насколько тело ещё не в норме. В голове на секунду поплыло от резкого подъёма, а руки, хоть и меньше болели под холодом и мазью, всё равно ощущались тяжёлыми. На кухне было тепло и витал привычный запах дерева, риса и специй. Мидори открыла шкафчик, не спрашивая разрешения, достала миски, поставила на стол так уверенно, будто жила здесь всю жизнь и просто вернулась обратно. Бэнимару прищурился. — Ты себя тут как хозяйка ведёшь, — сказал он недовольно. Мидори даже не посмотрела на него. — Я и есть хозяйка, — отрезала она, поставив на плиту кастрюлю. — Я здесь выросла, гений. В этом доме всё осталось так, как я всё расположила ещё четыре года назад, когда часто приходила сюда. — А потом за три года даже ни разу не пришла, — буркнул Бэнимару, подходя к столу. — Потому что в этом доме появился ты, — сухо ответила Мидори. — Не придумывай себе лишнего и садись. — Я сам могу, — моментально отозвался он, как по команде. Мидори повернулась к нему наконец и очень спокойно, почти ласково спросила: — Чем именно ты можешь? Взять нож? Бэнимару молчал. Она кивнула, будто получила нужный ответ. — Отлично. Тогда помоги по-другому. Просто не мешайся. Она достала рис и начала промывать. Бэнимару присел на стул, на секунду опустил взгляд на свои забинтованные кисти, спрятанные в рукавах формы, и злость снова вспыхнула внутри. Ненавижу это. Ненавижу быть не в состоянии что-то сделать нормально. Ненавижу, что я в таком состоянии перед ней. И ненавижу… что мне не всё равно, что она это видит. Мидори щёлкнула спичкой и поставила чайник. — Ты-то чего молчишь? — бросила она, как будто разговор был обязателен для поддержания кухни в рабочем состоянии. — Обычно ты шумнее. — Я думаю, как бы не прибить тебя ложкой, — пробурчал он. — Попробуй, — спокойно сказала Мидори. — Я перекрою тебе кислород, и ты уронишь ложку сам. Бэнимару фыркнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на признание. Она вынула нож, начала резать овощи. Бэнимару глядел на это пару секунд, потом недовольно сказал: — Дай мне хоть что-нибудь. Я не инвалид. — Конечно нет. Ты идиот, — ответила Мидори, не сбиваясь с ритма. Она закончила нарезку, поставила доску в сторону, подошла к нему и, без лишних церемоний, сунула в рукава его формы маленькую миску. — Держи. Бэнимару посмотрел на неё как на человека, который только что оскорбил его честь. — Это что? — Чеснок, — спокойно сказала Мидори. — Почистишь зубами, раз руки не можешь использовать. — Ты охренела? — Да, — ответила она без малейшего сомнения. — Но ты можешь просто отказаться и сидеть молча, пока я кормлю тебя, как ребёнка. Выбор за тобой. Он тяжело выдохнул, будто его снова загнали в угол. Потом всё-таки, бурча себе под нос, начал чистить чеснок аккуратно, неловко держа зубчики в забинтованных руках, используя только кончики ногтей, и зубы. Выглядело это максимально унизительно, и Мидори, конечно же заметила это, но не засмеялась. И это его задело сильнее, чем если бы она просто поржала над ним. Она просто работала дальше, как будто его попытка быть полезным была не поводом для издёвки, а нормальным элементом процесса. Суп и рис были уже готовы и через секунду на кухню влетели Хина и Хика, как два снаряда, которым всё равно на чужую усталость и время суток. — Едааааа! — закричала Хина. Мидори резко подняла ладонь. — Стоооп. Обе замерли, как будто их выключили кнопкой. — Если вы сейчас начнёте орать, я вас обеих заморожу и поставлю на полку, — сказала Мидори спокойно. — Она угрожает! — возмутилась Хина. — Это значит, что она нас любит! — радостно заявила Хика. Бэнимару фыркнул в сторону. — Гении, — пробормотал он. — Ты вообще молчи, — тут же ответили обе одновременно, даже не поворачивая головы. Мидори коротко вздохнула и, не смотря на близняшек, кивнула на стол: — Садитесь. Ешьте. И никаких вопросов про сладости. Нету. Хина мгновенно надулась. — Ты ужасная сестра. — Я идеальная сестра, — спокойно ответила Мидори. — Просто вы не заслужили. Хика уже тянулась к миске, но Мидори мягко ударила её по пальцам. — Палочками. — Я маленькая! — возмутилась Хика. — Значит, учись, пока маленькая. Бэнимару не выдержал и коротко хмыкнул. Мидори в ответ прищурилась. — Смешно? — На тебя смотреть смешно, — ответил он с той самой грубоватой честностью, которая у него заменяла и комплименты, и заботу, и извинения. — Ты в одном лице и мать, и дед, и… не знаю. Тюремщик? Почему вся эта картина, в целом, выглядит нормально? Чтоб эта дура и заботилась? Но почему-то становится спокойно. Странно. Нормально. Слово то какое... склизкое. Будто про погоду, а не про это всё. И почему меня не воротит от того, что Мидори опять командует всем вокруг так, будто ей принадлежит воздух в комнате? И почему, чёрт возьми, этот воздух правда слушается? Мне не нравится это спокойствие. Оно расслабляет. Оно делает медленным. Оно заставляет поверить, что всё под контролем. А потом всё сгорает.Она ж меня ещё и идиотом называет так, будто это обычное слово, а не оскорбление. С другими я бы уже вцепился за такую дерзость. А ей... можно. Что за...? Бэнимару бросил взгляд на неё украдкой, и тут же отвернулся, потому что не хотел ловить себя на этом спокойствии.Он сжал пальцами палочки, ощущая, как бинты стягивают кожу. Всё раздражает. Каждая мелочь. Кухня наполнилась шумом. Палочки стучали о керамику, Хика рассказывала что-то с такими подробностями, будто пережила это сама, Бэнимару ворчал, Мидори отвечала, и в этом бесконечном обмене колкостями было странное спокойствие, как бывает в местах, где люди знают друг друга до раздражения. И именно поэтому никто не услышал, как с коридора, почти беззвучно, подошли двое. Конро остановился первым у дверного проёма, чуть в стороне, не перетягивая на себя внимание даже жестом. Он стоял и смотрел, и в этот момент в нём всплыло то редкое ощущение, которого он почти не позволял себе, будто кто-то на секунду приоткрыл картину, где всё не горит, не рушится и не требует немедленного решения. Я конечно предполагал, что такие эмоции у тебя могла вызвать только моя дочь, но теперь я в этом уверен. Мидори командует кухней так, будто это её штаб, и Бэнимару ворчит и слушает её так, как слушает только тогда, когда действительно принимает правила игры. Не будь вы подростками, и не будь вы Бэни и Мидори, я бы подумал, что вы нормальная семья, где царит любовь и гармония. И ведь никто из вас не улыбается, никто не старается быть милым, но всё равно выходит… спокойно, почти нормально, как будто так и должно быть, как будто у вас может быть обычный вечер, как у обычных людей. И мне от этого одновременно легче и тревожнее, потому что я рад, что моя дочь дома и целая, рад, что она не одна, но я вижу, как естественно она стоит рядом с Бэнимару, как они совпадают по ритму, как её колкость не ранит его, а его грубость не отталкивает её, и мне страшно не от того, что они смотрятся вместе, а от того, что они оба умеют брать на себя слишком много молча, и если они начнут делать это друг ради друга, никто их не остановит, особенно они сами. Конро стоял в дверном проёме ещё пару секунд, пока картинка не закрылась сама собой. Хика стукнула палочками по миске, Хина начала спорить, что ей налили меньше, Бэнимару раздражённо цыкнул, а Мидори одним взглядом заставила их обеих замолчать. — Кхм, — раздалось со стороны коридора. Хибачи стоял рядом с Конро так, будто они не пришли, а просто возникли из воздуха. Широкие плечи, спокойная тяжесть, недовольное лицо человека, который не умеет входить мягко даже тогда, когда молчит. Он оглядел стол, кастрюлю, близняшек, Бэнимару, потом Мидори. — А я то думаю, почему в доме едой пахнет, как будто тут взрослые появились, — бросил он сухо. Хина взвизгнула первой. — Дедушкааааа! Хика соскочила со стула так резко, будто у неё пружины в ногах, и попыталась добраться до него через стол, пока Мидори, не повышая голоса, просто протянула руку и поймала её за воротник. — Сначала доешь, — сказала она, как приговор. — Потом будешь радоваться. — Ты бессердечная! — воскликнула Хина, но уже с набитым ртом. Ужин закончился не сразу. Сначала стихли угрозы Мидори заморозить близняшек за слишком громкую радость, потом Хина с Хикой, наевшись до состояния священной лени, начали спорить уже не о сладостях, а о том, кто из них самая усталая на свете и кому положено первой занять подушку. Бэнимару, всё ещё сидевший с руками, спрятанными в рукавах формы, ворчал по привычке, но так лениво, будто сам не понимал, зачем вообще тратит на это голос. Мидори убирала со стола с неоспоримой уверенностью человека, который вырос среди приказов, но никогда не произносил их громко. Хибачи, в отличие от всех остальных, не участвовал ни в одной словесной драке. Он доел молча, выпил чай, поставил чашку на стол так тяжело, и, пробурчав что-то нечленораздельное, ушёл первым. Конро остался. Он не вмешивался, но присутствовал так, что дом от этого становился ровнее и спокойнее, словно на уровне воздуха включалась дополнительная опора. Он помог Мидори донести посуду до мойки, не пытаясь забрать инициативу. Мидори не любила, когда у неё отбирают действие, даже из заботы. И всё же на кухне она двигалась мягче, чем обычно, потому что рядом был отец. Её плечи не были так высоко подняты, даже взгляд иногда отвлекался от задач и цеплялся за мелочи, которые обычно не заслуживали её внимания. Бэнимару, не выдержав этой домашней суеты, поднялся первым, будто решил, что лучшая защита от лишних ощущений — это расстояние. — Я пошёл, — бросил он. — Иди, — спокойно отозвалась Мидори, даже не оборачиваясь. — Только дверью не хлопай. Дедушка уже спит наверное. — Ещё бы? Столько выпить, — буркнул он, но спорить не стал и ушёл в прихожую. Близняшек Мидори отправила наверх без церемоний. Через минуту сверху раздалось два одинаково возмущённых топота и хлопок сёдзи, после чего дом наконец-то стал похож на место, где можно дышать. Мидори вымыла посуду, вытерла руки, аккуратно сняла фартук. Она молча накинула пальто, поправила чёлку и подошла к входной двери вместе с Конро. Он уже был одет, и в его движениях читалась та же самая сдержанная радость. — Пойдём, — сказал он мягко. Обычное слово, но в нём было больше смысла, чем в целой лекции. Мидори кивнула, но у порога всё же замедлилась, словно вспомнила что-то бытовое, совершенно незначительное. — Я шарф оставила, — сказала она так же буднично. — Я подожду на улице, — спокойно ответил Конро и вышел первым. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Мидори не пошла за шарфом сразу. Она на секунду задержалась в прихожей, прислушиваясь к дому, к тишине, к собственному дыханию, которое наконец-то стало спокойным. Дом. Кажется раньше я недооценивала всю эту суету. И мне было так хорошо, спокойно. Даже Бэнимару меня так сильно не бесил. Почему-то в последнее время, точнее после инцидента на площади, у меня рядом с ним учащается сердцебиение. Да и рядом с ним хочется больше задержаться, а не оттолкнуть. Неужели у меня начинают гормоны шалить? Эх... я надеялась это случится позже. Ох уж эти гормоны. Почему именно он? Неужели мой организм посчитал, что это лучшая кандидатура для того, чтобы испытать первую привязанность к человеку. Не понимаю, почему люди называют это любовью. Как по мне, слишком слащаво для таких быстрых эмоций. Потом подняла взгляд, и увидела Бэнимару. Он стоял чуть в стороне, у стены, будто специально занял позицию, с которой удобно наблюдать. — Ты чего здесь встал? — спросила она первой, чтобы не дать разговору начаться с его стороны. Бэнимару лениво перевёл взгляд на неё, но даже этот ленивый взгляд был внимательным. — Выглядишь так, будто прощаешься, — сказал он грубовато. — Во что ты влезла? Мидори слегка прищурилась. — Не твоё дело, Шинмон? — Правда? — отрезал он. — Ну ладно. Мидори завязала шарф, выдохнула и пошла к двери. Дверь открылась, и только она успела шагнуть наружу, Бэнимару шагнул следом. Она даже не повернула голову. И в следующую секунду Бэнимару схватил её за запястье. Сейчас для «грубо» руки были не в том состоянии, но хватка всё равно вышла жёсткой, инстинктивной, будто тело решило за него. Пальцы в бинтах сжались, ткань натянулась, и боль отозвалась в кистях резким всплеском — горячим, колючим, таким, что у него на секунду дёрнулась скула. Он не отпустил. Он даже не сделал вид, что почувствовал. Просто рывком развернул её к себе лицом, заставив остановиться. Мидори подняла на него взгляд медленно, с тем самым спокойствием, которым люди обычно закрывают двери, когда внутри уже пожар. — Ты совсем?.. — начала она, но он перебил, не дав ей уйти в привычную колкость. — Хватит, — сказал он глухо. — Хватит мне вот этого твоего “ничего не происходит”. Ты выглядишь так, будто ставишь точку. Во что ты влезла, Мидори? Он произнёс её имя как что-то запрещённое. И от этого она, к собственному раздражению, почувствовала досаду от того, что он опять попал точно. Мидори раздражённо выдохнула, но не дёрнула руку. Просто посмотрела на его пальцы у себя на запястье. На бинты. На то, как он держит крепко, хотя это явно больно. — У тебя вообще мозг работает? — произнесла она ровно, и в этом спокойствии было больше злости, чем в крике. — Отпусти. Ты себе кожу сейчас сдерёшь. — Сдеру — переживу, — отрезал он. Голос у него был хриплый от того, что он сдерживается. — Ответь на вопрос. Мидори прищурилась, и в следующую секунду её взгляд метнулся чуть правее, туда, где у ворот стоял Конро. Он ждал её и увидел эту сцену, и молчал. Эта тишина в его глазах и его виде была хуже любых вопросов. Мидори вернула внимание к Бэнимару и сухо произнесла: — Поздравляю. Теперь мой отец точно решил, что между нами что-то есть. Бэнимару моргнул, будто не сразу понял, что она несёт, а потом его лицо перекосило от злости, которая всегда появляется у него, когда разговор уходит в сторону, где он чувствует себя глупо. — Ты серьёзно сейчас? — процедил он. — Ты думаешь, меня волнует, что он там решил? — А должно волновать, — спокойно сказала Мидори. — Потому что я не хочу, чтобы он так думал. — Так. Стоп, — произнёс он уже тише, но ещё опаснее. — Не увиливай. Что происходит? Мидори чуть наклонила голову, будто оценивая, в каком именно тоне с ним лучше говорить, в официальном, в ледяном, в язвительном... и поняла, что сейчас ни один не сработает. Потому что он уже не отпустит. И в этом было что-то раздражающе надёжное. Сказать ли ему правду? Не хочу его в это втягивать. Но он же не отстанет. Хотя, если даже кто-то из теней попробует его убить, то у них это всё равно не выйдет. Он уже сильнее деда и отца, а с ними ни одна тень не справится. Почему мердце так бешено колотится? Пожалуйста, пусть это будет адреналин, как перед страхом, а не что-то другое. Она выдохнула, коротко, через нос, и сказала: — Я расшифровала код. И была в Незере. Он даже не ругнулся сразу. Только на секунду сжал зубы так, что по скулам прошла волна. А потом воздух из него вышел коротким, опасным выдохом. — Ты... — начал он и оборвал фразу, потому что то слово, которое хотелось сказать, было слишком грубым даже для него. Мидори посмотрела на него в упор. — Что? — спросила она спокойно. — Скажи «ты идиотка». Давай, тебе станет легче. Бэнимару сжал челюсть так, что у него дёрнулась скула. — Я не хочу, чтобы мне стало легче, — сказал он глухо. — Я хочу, чтобы ты не делала это одна. Мидори моргнула один раз. Медленно. Она не дала этому проникнуть слишком глубоко, иначе пришлось бы признать, что ей приятно это слышать. Мидори не дрогнула. — Я сделала то, что нужно было сделать, — произнесла она спокойно. — У меня не было времени на раздумья. И как видишь, я жива. Бэнимару смотрел на неё как на человека, который только что признался, что добровольно вошёл в огонь без защиты. Свет от уличного фонаря ложился на её лицо неровно, дробясь на прядях чёлки, и делал это спокойствие ещё более чужим, слишком собранным для пятнадцати лет. Бэнимару чуть сильнее сжал пальцы, потому что внутри поднялась злость на то, что она умеет произносить такие вещи так спокойно и размеренно. Боль от ожогов тут же куснула его обратно, но он не отпустил, только его челюсть на миг стала жёстче, как будто тело попыталось напомнить, что оно не из стали. — Ты сейчас произнесла это как отчёт, — сказал он наконец, медленно, низко, подбирая слова так, чтобы они звучали не как истерика и не как пустая угроза, а как факт, который ей придётся проглотить. — Это не разговор, это список того, что ты успела сделать, пока все вокруг думали, что ты просто сидишь в Токио и учишься, как обычная девчонка с нормальной головой. Мидори не моргнула. Её взгляд не дрогнул, но в уголке губ на секунду мелькнуло раздражение. — Я не обычная девчонка, — произнесла она ровно. — И ты это знаешь лучше всех, раз уж сам добровольно решил быть частью этой истории. Бэнимару коротко выдохнул сквозь нос, и этот выдох был похож на попытку не сорваться. — Я сейчас не про то, кто из нас необычный, — сказал он тяжелее, чем хотел. Мидoри прищурилась, будто собиралась укусить его ответом, но вместо этого только чуть опустила взгляд на его руку у себя на запястье. — Отпусти уже, — сказала она тише, но в голосе всё равно не было просьбы. — Ты не успеешь закончить фразу, как бинты пропитаются кровью. Он не отпустил сразу, потому что в голове крутилась одна простая вещь, что, если он отпустит сейчас, она просто шагнёт к отцу и этот разговор растворится, как будто его не было. И всё же боль сделала своё. Пальцы дрогнули, и он заставил себя разжать хватку. Медленно, будто отдавал ей не руку, а контроль над моментом. Мидoри тут же поправила рукав пальто, вернула запястью привычное положение, словно стирала след его касания. Бэнимару же спрятал руки обратно в рукава формы, как будто это было обычное движение, а не попытка спрятать то, что болит и что унизительно показывать при ней. Он повернул голову к воротам. Конро стоял так же спокойно, не приближаясь, но наблюдая. Не вмешиваясь. И от этого у Бэнимару внутри снова кольнуло. Бэнимару вернул взгляд на неё. — Спорим, ты уже и у Барнса была, — произнёс он уже конкретнее, без лишних эмоций. — Чего ты добилась у него? Мидoри на секунду задержала взгляд на его лице, будто оценивая, насколько далеко он уже дошёл без её помощи. — В ближайшее время будет новый приказ..., — сказала она сухо. — Или произойдёт несчастный случай со мной. — И что теперь? — сказал он наконец, не коротко, но прямо, как он умел, когда переставал играть в безразличие. — Ты пришла домой, потому что решила, что здесь тебя «случайно» убить сложнее, или потому что ты понимаешь, что дальше начнётся давление, и ты хочешь быть рядом с теми, кого тебе по-настоящему жалко потерять? Мидори замерла. Она медленно вдохнула холодный воздух, и по её плечам прошла едва заметная дрожь от того, что он назвал вслух то, что она сама себе пока не разрешала формулировать. — Да, — ответила она уже тише, но без мягкости. — Мне не нравится мысль, что последним нормальным вечером у меня будет серый коридор академии и чужие лица. Бэнимару посмотрел на неё долго. Потом медленно выдохнул. Вот значит как. Ты приехала потому, что сама допускаешь худший вариант, и решила сделать вид, что это просто бытовое решение. Ты приехала к близняшкам, к отцу, к деду, к дому, где тебя любят так, что даже орут с заботой. И ты стоишь передо мной и продолжаешь выглядеть как будто всё просчитано, хотя на самом деле ты просто не хочешь, чтобы тебя выдернули из жизни там, где никто даже не заметит, что это было не случайно. Чёрт! Я не хочу тебя терять. Он не сказал это вслух, потому что не умел говорить такими словами. Да и не хотел давать ей повод закрыться окончательно. — Спокойной ночи, Бэнимару. Мидори ушла вместе с Конро, и улица почти сразу стала пустой, как будто кто-то выключил звук в мире. Их шаги растворились за поворотом, а Бэнимару ещё пару секунд стоял на месте, глядя туда же, куда они исчезли. В голове всё ещё держался её голос, её внешнее спокойствие, её «в ближайшее время...», сказанное так, будто речь не о жизни, а о расписании занятий. Он опустил взгляд на свои рукава, под которыми прятались забинтованные кисти, и пошёл домой. — Дорогая, мне стоит знать, что это было? — спросил устало Конро, когда они завернули за угол. — Если ты о том, что увидел только что, то это не то, о чём ты подумал. Между нами нет ничего и быть не может. Просто это межличностные разборки. Конфликт интересов, — ответила его дочь спокойно, но раздражение на этот вопрос в её тоне присутствовало. — Очень надеюсь, что ты говоришь правду. Фонари ещё горели, но свет уже казался ненужным. Снег на крышах отражал его так ярко, что улицы выглядели светлыми. Бэнимару вошёл в дом быстро, не оглядываясь, и только один раз коротко стиснул пальцы в бинтах, когда боль под кожей вспыхнула слишком резко. Внутри было тепло. Он закрыл за собой дверь, снял обувь и прошёл по коридору в тапочках, стараясь не шуметь. В доме уже спали. Даже Хибачи, судя по полной тишине, наконец выключился после своей «прогулки к Накамото». У себя в комнате Бэнимару сел на татами и долго смотрел в стену. Сначала просто сидел. Потом взгляд сам опустился на руки. Бинты выглядели аккуратно. Мидори перевязала хорошо. Белая ткань, плотные слои, ничего не торчит. Даже узлы сделаны так, что не давят на суставы. И всё равно внутри тянуло и пульсировало так, будто каждая кость в пальцах спорила с ним отдельно. Он не любил обезболивающее. Для него это было проявлением слабости, как признание того, что ты не выдержал. Он спустился в гостиную, открыл шкаф и вытащил аптечку. Та самая коробка, которая всегда стояла на одном месте, и которую Конро пополнял так же регулярно, как дед ругался на чужую дисциплину. Крышка щёлкнула тихо. Бэнимару взял упаковку обезболивающих и задержал её в пальцах. Пластик блистера блестел в свете лампы. Он стоял так несколько секунд, просто глядя на них. Потом медленно положил блистер на ладонь и попытался выдавить первую таблетку. Пальцы не слушались нормально, бинты мешали давлению, кожа под ними отзывалась болью. Пластик не прогибался. Он надавил сильнее. Боль вспыхнула резче, чем ожидалось, и он на секунду задержал дыхание. Таблетка всё равно не вышла. — Твою мать, — тихо выдохнул он. Пришлось делать по-идиотски, упереть блистер о край стола и давить уже локтем. С третьей попытки таблетка наконец выскочила и ударилась о дерево. Он сразу нашёл её взглядом, поднял. За ней пошла вторая, третья, четвёртая и пятая. Он просто выпил, стиснув челюсть и поставил бутылку обратно. Через несколько минут по телу пошёл странный эффект, боль не исчезла, но стала глуше, как будто её накрыли толстым слоем ткани. Голова стала легче и одновременно тупее. Он быстро накинул куртку, глубже спрятал руки в рукава формы, чтобы не цепляться бинтами за ткань, и вышел из дома. Снаружи мороз ударил в лицо резко. И вместе с ним пришла ясность. Он просто хотел видеть, что с ней всё нормально. Хотел быть рядом настолько, чтобы успеть. Сагамия жили недалеко, но дорога показалась длиннее обычного, потому что мысли всё время цеплялись за одно и то же. Когда он дошёл, у дома ещё горел свет. Тёплый прямоугольник в окне, внутри было движение, тени проходили туда-сюда. Бэнимару остановился за домом, постоял, прислушался. Голоса шли приглушённо, через стены, но различимо. Конро говорил тихо, а Мидори отвечала коротко. — Дорогая, нам всё-таки нужно поговорить о том, что я видел сегодня. И я знаю, что тот волос, который нашёл Хибачи, твой. Что происходит? Если у тебя есть какие-то чувства к Бэнимару, ты можешь мне об этом сказать. Я не стану тебя винить. Я просто не хочу, чтобы ты мне лгала. — Нет у меня к нему никаких чувств, пап, — орезала Мидори. — Ты ночевала у него в комнате, — сказал Конро. — Мне напомнить, что бывает от таких ночёвок? — Пап... — в её голосе на секунду мелькнуло раздражение, но сразу исчезло. — Между нами правда ничего нет и быть не может. Просто... он помогал мне с одним делом. И тебе пока что, лучше не спрашивать, с каким. И как видишь, я не лгу. Я просто недоговариваю. А итоги таких ночёвок мне известны, и... ну меня достаточно мозгов, чтобы не делить футон с каким-то... импульсивным человеком, который допустит это в моём возрасте. Не срывайтесь с дедом на нём. То, во что я его втянула, была исключительно моя идея, и он вообще не причём. — Впервые вижу, чтобы ты кого-то покрывала. — Я просто не люблю делить ответственность, которую сама на себя возложила. И вопрос. Как ты догадался, что это мой волос? — Хах, дорогая, я знаю тебя с пелёнок и твой запах узнаю из тысячи. И, Мидори... прошу тебя, нет, молю тебя, не пытайся решать проблемы взрослых. Ты на то моё дитя, чтобы я о тебе заботился, а не наоборот. — Такого я обещать не могу, отец. И я честна с тобой даже в этом. Я хочу реализовать весь свой потенциал. Бэнимару сжал зубы. Твою ж мать, Конро. И зачем я вообще с тобой вчера откровенничал? Ты ж явно понял, что речь шла о твоей дочери. Может ты права и я действительно ходячая катастрофа? Иначе тебе бы не пришлось сейчас отчитываться перед отцом. Но если ты права и кто-то действительно захочет убить тебя, то мне бы самому хотелось избавить тебя от этой проблемы. Он поднял взгляд на крышу. Высоко. Снег. Скользко. И руки не в состоянии нормально опираться. Но он всё равно пошёл к боковой части дома, где меньше света и больше тени. Там была пристройка, низкий выступ, на который можно было запрыгнуть. Он поднялся осторожно, почти бесшумно, используя предплечья и корпус, чтобы не давить на кисти. Когда всё же пришлось упереться ладонью, ожог отозвался, но из-за обезболивающих боль была тупой. Он втянул воздух сквозь зубы, замер на секунду, потом продолжил, будто боль была просто шумом. Он сел ближе к краю, чтобы видеть улицу, ворота и подходы к дому. Устроился, засунул руки в рукава. Внизу разговор ещё продолжался, но теперь слышно было меньше: они переместились вглубь дома. Прошло время, и свет погас в одном окне, потом в другом. Осталась только маленькая полоска у кухни, потом исчезла и она. Дом уснул. Бэнимару сидел на крыше, не двигаясь, и смотрел на улицу так, как смотрят на тренировочной площадке перед ударом, внимательно, без моргания. Мороз пробирал через одежду, и со временем спина начала ныть. Он переместился чуть ближе к коньку, чтобы не сидеть на самом краю, и снова замер. Так прошёл час. Потом ещё один. Ничего не происходило. Ни шагов. Ни чужих теней. Ни скрипа снега под чужими ботинками. Когда небо стало светлее, Бэнимару медленно встал, взглянул на дом внизу и впервые за ночь подумал о себе. О том, что он просидел здесь до утра, не имея ни плана, ни причины, которая звучит нормально в его собственной голове, и тихо выдохнул. Потом так же молча начал спускаться вниз, стараясь не разбудить никого в доме и не оставить следов на снегу. Я вообще не понимаю, что я делаю и зачем. Мне не нравится, что меня мотает из стороны в сторону. А может Конро и прав. Это чувство какое-то слишком приторное. Но руки всё равно тянулись спрятаться в рукава так, будто стыдно было не за ожоги, а за мысли в голове. Так прошли ещё две ночи. Бэнимару больше не пытался оправдать это в голове словами вроде «контроль» или «долг».  Он забирался на ту же крышу, выбирал тот же участок тени, где снег не хрустел под коленом, и сидел, пока город не начинал светлеть, а холод не превращался в тупую боль в спине и рёбрах. Каждое утро он возвращался домой так, будто просто выходил подышать. И только когда сёдзи его комнаты закрывались за ним, в нём на секунду проступала усталость. На третье утро он пришёл чуть позже обычного, когда во дворах начали возиться с метлой, и из соседних домов тянуло завтраками. Руки под бинтами ныли меньше из-за холода, а после первой ночи он запретил себе обезболивающие, как и думать вообще о каких-либо чувствах. Он успел только снять куртку и прислониться плечом к стене, когда по дому прокатился знакомый голос, который всегда звучал так, будто целый район ругается на жизнь. — Эй! Где там моя чайная кружка?! Хибачи, судя по шагам, уже был бодр и бодрость у него всегда шла в комплекте с недовольством всем вокруг. Бэнимару не ответил. — У вас это семейное? Ворчать на весь мир по утрам, — спросил Бэнимару своим ленивым тоном. Хибачи что-то буркнул в ответ и ушёл на кухню. Прошло всего минут десять, и у входа послышался осторожный стук. — Доставка! Письмо для главы Шинмона! Ямада, почтальон, был из тех людей, которые умеют быть незаметными и быстрыми. Он стоял, чуть склонив голову, держал конверт двумя руками. Бэнимару выпрямился сам по себе. Медленно. Без резких движений. В голове щёлкнуло то самое чувство, которое появляется перед ударом: вот оно. Хибачи вышел в прихожую почти сразу, и на секунду в доме стало тесно от одного его присутствия. Он взял конверт, и даже не поблагодарил, а просто рявкнул: — Свободен. Ямада исчез.Он умел исчезать из-под горячей руки главы Асакусы. Хибачи разорвал край конверта одним движением, вытащил листы и начал читать, держа бумагу в одной руке, а второй уже тянувшись к чайнику, словно одновременно решал государственные вопросы и бытовую войну за утренний чай. Лицо у него оставалось каменным. Бэнимару стоял у стены и ждал, пока дед закончит, не спрашивая сразу, но каждую секунду ощущая, как от этого ожидания внутри поднимается раздражение. Хибачи дочитал до конца, сложил листы, и только потом поднял глаза на Бэнимару. — Чего стоишь? — буркнул он. — Дышать мешаешь. — Что там написано? — спросил Бэнимару ровно, без колкости, потому что сейчас ему было не до игр. — Это ещё одна попытка сунуть нам молитвы вместо нормальной работы или они наконец-то поняли, что Асакуса не будет молча проглатывать их веру? Хибачи посмотрел на него секунду-другую, будто выбирал, стоит ли вообще тратить слова, а потом просто протянул письмо. Бэнимару взял осторожно, развернул лист, прочитал первую строку... и на секунду замер. Отмена прошлого приказа. Восстановление прежнего порядка. Условие — ежемесячный отчёт о количестве самовозгораний. Никаких наказаний, никакого упокоения молитвами. Просто бюрократия. Просто цифры. Повод сохранить лицо для Министерства и оставить Асакусу при своём. Это был тот самый вариант, который можно назвать победой, не выкрикивая это вслух. Бэнимару медленно сложил лист обратно, по тем же сгибам. — Я пойду, — сказал он, уже надевая куртку. — Скажу Конро. Хибачи бросил на него взгляд, и добавил почти лениво: — Скажи ему, чтоб радовался тихо. Бэнимару не ответил, только коротко кивнул. Он вышел на улицу с письмом в рукаве формы, и только на втором шаге поймал себя на странном: ноги сами понесли его не к Конро, а туда, где была она. И чем ближе он подходил, тем меньше ему хотелось называть это совпадением. У дома уже стоял шум из соседних домов. Мидори вышла на подышать свежим воздухом с утра, ещё в пижаме и ворча как обычно с просьбой выключить солнце. Она подняла взгляд на Бэнимару. — Ты чего припёрся с утра пораньше? У меня и без тебя с утра настроение не очень — сказала она, зевая сонным голосом. Бэнимару остановился перед ней, не отвечая сразу, потому что язык предлагал привычную грубость, а тело почему-то выбрало молчание. Он просто вытащил письмо из рукава, почти незаметно. Мидори увидела печать Министерства в ту же секунду. Её взгляд сразу протрезвел, и, впервые за долгое время позволила себе улыбнуться по-настоящему. Искренней улыбкой, которая у неё появлялась крайне редко, когда она решала сложную для неё задачу или же прогнозы сбывались. Неужели? Сработало? Да я чёртов гений!!! Даа. У нас получилось. Фууух. Теперь можно выдохнуть. Эта неделя нервов того стоила. Бэнимару увидел эту улыбку, и сам, к собственному раздражению, улыбнулся в ответ. Тоже коротко. . Он шагнул к ней, собираясь войти в дом и сказать Конро «всё отменили», когда она остановила его голосом. — Спасибо, Бэнимару. Фраза прозвучала так спокойно, что он сначала даже не понял, что именно его так ударило. Бэнимару. За последние несколько дней ты меня дважды назвала моим именем. Мне стоит пугаться или нет? Что это значит? Не разрушитель Асакусы, не ходячая катастрофа, не бог разрушений. Ты назвала меня моим именем. Да ещё и «спасибо». Вообще не ожидал от тебя услышать такое. Ты предпоследний человек, от которого я это могу ожидать. Последнее почётное конечно же занимает мастер. Он обернулся медленно, будто ему нужно было убедиться, что она сказала это ему, а не кому-то за его спиной. — Ты чего... — начал он, но голос сел. Мидори смотрела прямо. Без насмешки. Бэнимару почувствовал, как внутри поднимается неловкость, а именно эта мерзкая штука, когда тебя благодарят за то, что ты не делал ради «спасибо». — Это твоя заслуга, — сказал он наконец, грубовато, пытаясь вернуть себе привычный тон, чтобы не выглядеть идиотом. — Ты сама всё разрулила. Я просто... мешался под ногами, как обычно. Мидори прищурилась на секунду, чуть наклонила голову. — Я бы не справилась без тебя, — сказала она тихо. — Спасибо. И вот тут Бэнимару вдруг понял, что бинты на руках болят меньше. Просто потому что она сказала это, и в его мире на секунду стало чуть меньше места для агрессии и импульсивности. Обидно это признавать, но я бы действительно не справилась без него. Да и пойти против моего старика точно заслуживает уважения.