Часть 14. Яд в пряности

      День выдался серым и безветренным, словно сама природа равнодушно взирала на очередную человеческую драму. На убогом кладбище, на самом его краю, стоял всего один человек у могилы. Ни цветов, ни друзей, ни родственников. У отца Осоро не было никого. Его единственным верным спутником был алкоголь, который сначала помогал ему топить горе после смерти жены, а потом медленно и верно привел его в эту сырую землю.       Шидесу стояла, засунув руки в карманы своего равного плаща, с нейтральным, почти отрешенным выражением лица. Она пыталась вызвать в памяти хоть одно светлое воспоминание, связанное с отцом. Хоть одну улыбку, одно доброе слово.       Но из прошлого поднимались лишь призраки. Его взгляд, полный ненависти и упрека, когда он смотрел на нее. Слова, брошенные в пьяном угаре: «Ты забрала ее у меня! Ты виновата!» И боль. Острая, взрывная боль, и звон разбитого стекла. Он ударил её пустой бутылкой, когда ей было мало лет. Осколок рассек ей щеку, оставив тот самый шрам в виде креста — вечное напоминание о его «любви». Никаких объятий, никаких теплых слов. Только крики, запах перегара, побои и жестокость.       Правонарушительца смотрела на холмик земли, и в ее душе не было ни скорби, ни облегчения. Лишь горькая, холодная пустота. – Знаешь, о чем я думаю? — тихо произнесла она, обращаясь к тому, кто уже не мог ее слышать. — О том, как ты жалел каждый иен из дедушкиного наследства, чтобы купить мне новую одежду. Считал, что и так слишком много на меня тратишь. Спасибо, что хоть дешевую еду покупал, а то бы я с голоду сдохла. Видимо, тебя хоть что-то останавливало.       Она помолчала, глотая комок горькой обиды, которая, казалось, никогда не рассосется. – Ты был никчемным отцом. И умер никчемным человеком.       Развернувшись, она пошла прочь, не оглядываясь. Осоро не принесла с собой цветов, не проронила слезы. Она уносила с собой только старую, как мир, боль, новую, свежую ненависть и ледяную решимость никогда и никому не позволять делать себе так больно. Могила отца осталась позади — просто еще одно напоминание о том, что в этом мире нельзя ждать ни от кого ни капли тепла, особенно от тех, кто должен его давать по праву крови.       Серые дни сливались в одно унылое, тягучее пятно. Депрессия окутала Осоро плотным, удушающим одеялом, сквозь которое не пробивалось ни луча света. Физическая ломка отступила, сменившись изнуряющей психологической зависимостью. По ночам ее тело вспоминало. Вспоминало химическое блаженство, которое гасило боль, стирало воспоминания, превращало кошмар в расплывчатый дурной сон. Каждая клетка выла, требуя новой дозы, обещая облегчение.       Но хуже того были воспоминания. Они накатывали в тишине, когда она лежала в темноте, и заставляли содрогаться от отвращения. Прикосновения его рук. Запах корицы. Холодный блеск его открытых глаз. Звук его голоса, шепчущего гадости с сладкой улыбкой. Она ворочалась, сжимая кулаки, пытаясь выбросить это из головы, но образы были навязчивыми и яркими, оставляя после себя липкий, трудносмываемый стыд.       Тишина в квартире была оглушительной. Раньше ее нарушали пьяные крики отца, его тяжелые шаги, звон бутылок. Теперь было тихо. Но запах — затхлый, сладковатый запах старого алкоголя — все еще витал в воздухе, въевшись в стены и мебель. Это был запах ее детства, ее боли, ее одиночества. Он стал фоном ее нового ада.       Нужно было выживать. Деньги, оставленные дедом, давно кончились, проглоченные пропастью отцовского алкоголизма. Она села за старый компьютер и начала искать вакансии. Кафе, склады, раздача листовок — все, что могло дать хоть какую-то копейку.       И тут она решила проверить свою почту. Там, среди спама, лежало письмо от менеджера закусочной, где она подрабатывала до своего похищения. Тон был сухим и официальным. «Уважаемая Осоро *Фамилия*, в связи с вашим длительным отсутствием на рабочем месте без предупреждения и уважительной причины (более двух недель), мы вынуждены сообщить о вашем увольнении. Ваша трудовая книжка ждет вас в отделе кадров.»       Осоро безучастно уставилась на экран. Ее уволили. Конечно. Что еще она ожидала? Мир не собирался делать ей скидку на то, что ее две недели пытали и насиловали в тайной комнате садиста.        Это всё из-за этого ублюдка. Из-за него она потеряла работу. Из-за него умер ее питомец. Из-за него она теперь была заложницей собственного тела и разума, жаждущего яда.       Она стояла посреди пустой, пропахшей алкоголем квартиры, и чувствовала, как стены смыкаются. Деньги заканчивались. Работы нет. Впереди — только перспектива медленного угасания или позорной смерти в нищете. И единственным легким выходом из этого тупика был тот самый шприц, о котором он так сладостно говорил.       Но сжать кулаки. Ногти впились в ладони, почти до крови. Нет. Она не даст ему такого удовлетворения. Она не станет тем, кем он ее представлял. Она будет ползти, царапаться, но найдет способ выжить. Ради одной цели. Чтобы однажды стереть с его лица эту противную улыбку.       Тишина в квартире стала ее единственным спутником. Телефон, лежащий на полу, периодически вибрировал, разрывая хрупкое безмолвие. Чаще всего писал Умедзи, ее заместитель. Его сообщения были сначала настойчивыми, потом обеспокоенными, потом просто проверяющими — жив ли вообще их лидер. «Босс, где ты? Ребята волнуются.» «Осоро, выйди на связь. Надо поговорить.» «С тобой все в порядке?»       Каждое новое уведомление заставляло ее вздрагивать. Мужской голос, даже виртуальный, вызывал у нее теперь физическое отвращение и приступ паники. Она представляла их — парней из банды, их руки, их голоса, их взгляды. Раньше она видела в них силу, братство. Теперь она видела лишь угрозу. Еще одну потенциальную ловушку.       Осоро отвечала коротко и без эмоций, глядя на экран с каменным лицом: «Занята. Некогда.» «Не могу. Отвали.» «Отстань.»       После последнего сообщения она отключила уведомления. Ей нужно было отгородиться. От всех.       Чтобы не сойти с ума, чтобы заглушить навязчивое желание найти дозу и забыться, она нашла себе лекарство — боль физическую и видимый результат. Генеральная уборка.       Она надела старые перчатки и объявила войну наследию отца. Пустые бутылки, которых оказалось несметное количество, с грохотом полетели в мусорные мешки. Она скребла полы, смывая лета липкого алкогольного осадка. Выбрасывала заляпанные и прожженные вещи отца. Проветривала комнаты, пытаясь выгнать тот самый приторно-горький запах, что пропитал стены.       Это был не просто процесс наведения чистоты. Это был ритуал очищения. Символическое смывание всей той грязи, нищеты и боли, в которой она жила. С каждой выброшенной бутылкой, с каждым вымытым квадратным сантиметром пола, она чувствовала, как отвоевывает у прошлого немного пространства для себя. Новой себя.       Закончив, она стояла посреди гостиной, тяжело дыша. Квартира не стала роскошной, но она стала ЧИСТОЙ. Пустой, прохладной и без запаха. Теперь здесь пахло только хлоркой и свежим воздухом из окна.       Она была здесь единственной хозяйкой. Больше не было пьяного родителя, чье присутствие отравляло каждый уголок.        На следующее утро ей предстояло выйти в мир. На новую подработку. В вакансии обещали «разнорабочего на склад без опыта». Она не питала иллюзий. Это будет тяжело, грязно и унизительно. Но это были деньги. Единственная ниточка, связывающая ее с выживанием.       В опустевшей и вычищенной до стерильности квартире оставался последний бастион прошлого — ее собственная комната. Сжав зубы, Осоро принялась за разбор старого письменного стола. Выбросить всё. Оставить только самое необходимое. Такой был план.       Она выдвигала ящики, без сожаления отправляя в мусорный пакет старые тетради, сломанные ручки, никчемные безделушки. И вот, в самом дальнем углу нижнего ящика, ее пальцы наткнулись на маленький, смятый пакетик.       Она вытащила его. На бумажном конвертике угадывался фирменный рисунок и слово: «Корица».       Вся кровь отхлынула от ее лица, а желудок сжался в тугой, тошнотворный узел. Это была ее старая, детская уловка. Она не могла позволить себе духи, как другие девушки в школе. А запахи в ее доме были ужасны — вонь перегара, который источал отец, и специфический аромат от клетки с птицей. И она нашла выход. Дешевая, доступная корица. Она растирала несколько крупинок между пальцами и проводила ими по коже на шее и запястьях. Теплый, сладковатый, пряный аромат на несколько часов перебивал всё. Это был ее щит. Ее маленький, никому не видимый протест против окружающей грязи.       А теперь... теперь этот запах стал синонимом чего-то абсолютно чудовищного. Он ассоциировался с горячим дыханием у самого уха, с прикосновениями, что обжигали хуже огня, с темными, наслаждающимися глазами, которые смотрели на нее, пока она умирала от боли и унижения. Запах корицы был запахом Аканэ Ториясу. Запахом садиста, который украл у нее всё.       По телу пробежала судорога отвращения. Во рту встал ком. Ее чуть не вырвало прямо на пол.       С резким, порывистым движением она швырнула пакетик в мусорный пакет, как будто это был ядовитый паук. Затем схватила его и понесла на кухню, чтобы сразу выбросить в мусоропровод. Ей нужно было навсегда избавиться от этого запаха, стереть его из своей жизни.       Стоя у раковины и оттирая руки, будто на них остались невидимые следы, она дала себе новую клятву. Она больше никогда в жизни не прикоснется к корице. Никогда не нанесет ее на свою кожу. И никогда, ни за что, не будет есть пищу, где есть хотя бы намек на эту пряность. Этот вкус, этот запах отныне был для нее ядом. Еще одним напоминанием о том, что даже ее собственные маленькие уловки для выживания могли быть осквернены и превращены в орудие пытки.