Глава 3: Погребëнные чувства

Италия. Флоренция. В одном из залов великолепного флорентийского шедевра архитектуры — Палаццо Питти, возвышающегося неподалёку от реки Арно, состоялся благотворительный бал. Величественные залы собрали сливки высшего общества со всей Европы, стремящихся окунуться в чарующую атмосферу незабываемого вечера. Обязательным условием дресс-кода были костюмы в стиле эпохи барокко. Дамы в роскошных, многослойных платьях кружились в танце под руку с элегантными кавалерами в париках и камзолах. Завораживающая инструментальная музыка разливалась по золотым залам, отражаясь от мраморных колонн и позолоченных лепных сводов. Стены украшали полотна великих мастеров — Веласкеса, Караваджо, Рембрандта, Рубенса и других титанов искусства. Доктор Лектор выбрал для бала тёмно-синий костюм-тройку с сюртуком, украшенным витиеватыми золотыми узорами. В одной руке он держал синий цилиндр, в другой — изящную чёрную трость с рукоятью в виде головы змеи. Дамы приходили в восторг от его аристократичного и загадочного образа. Вальяжно ступая по красным бархатным коврам, он с безупречными манерами целовал дамам руки и учтиво кланялся господам, словно сошедший с портрета XVIII века. Вдруг его внимание привлекла одна дама в небесно-голубом платье. В отличие от прочих, её наряд полностью скрывал тело — от шеи до самых пят. Эта строгая сдержанность не ускользнула от взгляда Ганнибала. Он знал: в его окружении была только одна женщина, которая никогда не позволяла себе обнажить даже лодыжки. — Не желаете бокал шампанского? — раздался за спиной женщины бархатный голос, в котором звучала еле уловимая ирония. Он поднёс ей бокал, не дожидаясь ответа. — Не отказалась бы, — произнесла она, обернувшись… и замерла. — Доктор Лектор… — в её голосе прозвучал лёгкий трепет, — не ожидала увидеть вас здесь. — Взаимно, — усмехнулся он, не отводя от неё взгляда. — Но Флоренция — город случайностей, хотя лично я в случайности не верю. Она чуть улыбнулась, но в её глазах мелькнула тень тревоги. — Вы, как всегда, неотразимы. — Окинув его костюм взглядом, произнесла она.  — А вы — неизменно очаровательны, — проговорил он с лёгким наклоном головы, будто отдавая должное, — и всё так же осторожны в словах. — Что привело вас во Флоренцию? — Он протянул руку. Она поколебалась, но всё же вложила свою ладонь в изгиб его локтя. Вместе они медленно двинулись по залу, как будто отстранённые от суеты бала. — Я живу здесь, — тихо ответила она. — С тех самых пор... Пауза затянулась. Он чуть склонил голову, заглядывая в её глаза. — Любопытно. Прошло уже больше полугода. Что изменилось? — Почти ничего, — прошептала она, как будто говорила больше себе, чем ему. — Только одно: я больше не посещаю своего психиатра. — Правда? — он остановился, едва заметно выгнув бровь. — Как неожиданно. — Все они... — она сделала глоток шампанского, — слишком скучны. Посредственны. Прозрачны. — Не то, что вы, доктор. Ганнибал медленно улыбнулся, но в его глазах не было тепла — лишь хищная внимательность. — Лесть может быть опасной, особенно если её адресуют тому, кто знает цену каждому слову. — Иногда опасность — единственное, что по-настоящему волнует, — прошептала она, не глядя на него, и вновь сделала глоток, будто скрывая дрожь в пальцах. — Тогда, возможно, вы всё-таки выбрали правильного собеседника, — тихо произнёс он, и они снова пошли вперёд, растворяясь в шелесте платьев, отражениях свечей и звуках барочной симфонии. Пройдя по длинному коридору, утопающему в полумраке свечей, они вышли в сад. Перед ними, в ореоле мягкого света фонарей, стояла деревянная беседка, чьи резные колонны были плотно обвиты колючими ветвями алых роз. Их аромат витал в воздухе, тяжёлый, почти ядовитый. — Здесь так тихо… так безлюдно, — прошептала она, оглядываясь. — Будто мы вышли за грань реальности. Куда вы ведёте меня? — Я хотел побыть с вами наедине, — голос Ганнибала звучал мягко, но в нём ощущалась внутренняя буря. — Ни дня с нашей последней встречи не проходит, чтобы я не думал о вас…, простите за такую резкую откровенность. Он отвернулся, взглядом устремившись в ночное небо, где одиноко сияла луна, похожая на безмолвного свидетеля их признания. В груди полыхал пожар, сердце колотилось в бешеном ритме — ему казалось, оно вот-вот вырвется наружу, брызнет алой кровью на бледное, почти неземное существо, стоящее рядом. Он не имел права на эти чувства. Они были надёжно заперты — глубоко внутри, за толстыми железными дверями, которые он клялся себе никогда не открывать. Но она… Её голос, её взгляд, её присутствие — всё это ломало его тщательно выстроенные внутренние стены. Как тонкий ключ в невидимом замке, она отворила эти двери не усилием — касанием. — Не извиняйтесь, прошу вас, — сказала Катрин, сделав шаг ближе. — Я тоже однажды сбила вас с толку своей искренностью… но я не смела и думать, что это может быть взаимно. Её ладонь осторожно коснулась его щеки, и он обернулся, утопая в её глазах — глубоких, полных нежности и чего-то невыразимо родного. В этот момент он почувствовал, будто неведомая стрела — острая, как хирургическое лезвие — пронзила его сердце. Он чуть пошатнулся. Это было не больно. Это было — ужасающе живо. Чувства, давно погребённые за гранью дозволенного, шевельнулись и вздохнули внутри него. Как призрак прошлого, который вдруг стал настоящим. — Я люблю вас, Катрин, — прошептал он, и в его голосе звучала неуверенность человека, который говорит это впервые. — А я… люблю вас, доктор Лектор, — ответила она, едва слышно, но с такой чистотой, будто это был последний и самый важный её вздох. И на несколько мгновений мир вокруг замер — даже розы перестали шелестеть в вечернем ветерке, уступая место тишине, в которой впервые встретились два одиночества. Лёгкий ветерок коснулся их лиц, словно сама ночь дышала рядом, затаив дыхание. Катрин стояла так близко, что он чувствовал тепло её кожи даже сквозь перчатку. Её рука всё ещё лежала на его щеке, пальцы чуть дрожали — не от страха, нет… от осознания, от силы, бушующей внутри. Словно чувства, наконец, вырвались из клетки, и теперь не было пути обратно. Он взял её ладонь и осторожно опустил к своим губам, прикасаясь к её пальцам, как к святыне. — Слишком долго я держал себя в узде, Катрин. Слишком долго притворялся, что мне достаточно наблюдать издали… Она посмотрела на него с трепетом, но в её взгляде уже не было растерянности — только пульсирующее ожидание. — А теперь? — её голос стал тише, ниже, будто сама ночь заговорила сквозь неё. — Теперь я не хочу себя сдерживать. — Его голос звучал глубже, тяжелее, и каждый оттенок этой интонации касался её кожи, как шелковая перчатка. Он шагнул ближе, и теперь между ними не осталось воздуха — только жар, только напряжение, сгустившееся до почти осязаемой плотности. Он обвёл пальцами её линию подбородка, задержался у уголка губ, словно пытался запомнить каждую деталь, вдохнуть, впитать. — Я не боюсь этого. — Она призналась одними губами. — Именно поэтому это стоит того. — Он склонился, она закрыла глаза, и он поцеловал её — осторожно, почти благоговейно. Это не был страстный захват. Это было прикосновение долгожданное, священное. Как первый глоток воды после бесконечной жажды. Как прикосновение света к тьме. Но всё изменилось, когда она ответила на поцелуй. В этом ответе было всё: боль, годы молчания, сдержанная нежность и тайное желание, от которого они оба бежали. Её руки поднялись, обвились вокруг его шеи, пальцы зарылись в его волосы. Он притянул её ближе, прижимая к себе, будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку хоть на миг. Поцелуй стал глубже, жаднее. Все их замки, стены и клятвы рухнули в один миг — в этом саду, среди алых роз и фонарей, они остались одни. Два сердца, две души, два тела, наконец, позволившие себе быть ближе, чем когда-либо. Он оторвался от её губ, тяжело дыша, и провёл пальцами по её плечу, по шёлковой ткани платья. — Скажите "нет", если я должен остановиться, — прошептал он, голосом, полным борьбы. — Не смейте останавливаться. — Её глаза горели. — Я больше не хочу сдерживаться. Я хочу вас… всего. Здесь. Сейчас. Он прижал губы к её шее, вдохнув аромат её кожи, сдобренной духами, которые он помнил — это был запах её дома, её книг, её близости. Его пальцы скользнули по её спине, ощущая, как учащённо бьётся её сердце под тонкой тканью платья. — Мне не передать словами, что вы для меня значите, Катрин. — Так покажите это. И он показал. Они вошли в беседку, где фонари отбрасывали тёплый свет, играющий бликами на их коже, словно сам вечер благословил этот момент. Он целовал её руки, шею, каждую частицу, к которой осмеливался прикоснуться. Каждое прикосновение было словно исповедь, словно он срывал с неё не только одежду, но и годы одиночества, страха, сдержанности. Она отвечала ему с той же страстью. Больше не было барьеров, только жар тел, сплетённых в тишине, наполненной дыханием, стонами и шепотом имён. Это было не просто влечение. Это было освобождение. В их соединении не было грязи — только правда. Только признание. Только любовь, которая годами зрела в молчании, а теперь вырывалась наружу — сильная, живая, без пощады. Когда жар их тел выплеснулся наружу фееричным оргазмом, и они остались лежать, прижавшись друг к другу под навесом из роз и звёзд, он склонился к ней, прикоснулся губами к её виску и прошептал: — Вы изменили меня. Навсегда. Она улыбнулась, не открывая глаз, и лишь сжала его руку в своей. — А вы — сделали меня живой.