Глава 3

Так лети, Иноходец, сквозь стылую степь.

То, что сталось, мы сделали сами.

Про предательства боль не сказать и не спеть,

Разве только моими словами...

                    Прошло два дня борьбы со смертью и лихорадкой. Робер и мэтр Шано, тюремный лекарь, не оставляли Ворона одного. Робер только на пару часов засыпал, упав головой на плащ, устилающий лежанку Рокэ, и заставлял себя проснуться вместе с приходом лекаря или когда его будила тихая, не до конца различимая кэнналийская брань, которую бормотал в лихорадке Рокэ, сжимая зубы, словно его терзали в Закате. С тех пор, как Ворон отогрелся в первую ночь, у него вернулся жар, ещё удвоенный пыткой. Его то трясло в ознобе, то терзала сильнейшая горячка. Лекарь обтирал его разведенной в воде касерой и поил тинктурами и теплым вином. Рокэ не приходил в сознание. Лишь однажды ночью он раскрыл мутные глаза и о чем-то попросил Робера по-кэнналийски, назвав его Карлосом. Робер, разумеется, не понял, но ответил на талиг, что сделает и чтобы Рокэ был спокоен. Тот выдохнул, расслабил напрягшееся тело и вновь впал в беспамятство. Робер не расспрашивал слуг, но понял по их взглядам и недомолвкам, что Морен в свои владения вернулся ещё в первый день, а значит, следует ждать гостей или гневных писем от Альдо. Робер не понимал, как поведет себя сюзерен, осознав, что его постыдная тайна раскрыта. Мелькнула было легкая надежда, что он повинится и оставит Алву, но она тут же растаяла, когда Робер вспомнил, как Альдо вел себя раньше в подобных случаях. Как весело улыбался в ответ на нотации Робера, когда по глупости искалечил лошадь — «хотел испробовать на что способен, ошибки молодости. Разве с тобой такого не случалось, Робер?». Как бледнел пятнам и тихо лихорадочно шептал, что придумал, стоя над трупом убитого у камина гогана. Как презрительно ухмылялся на совете, когда Робер, сжав зубы, коротко высказал ему свое несогласие с казнью Айнсмеллера, разорванного толпой. Он не послушает. Давно уже не слушает никого, кроме своих внутренних закатных тварей. Когда Робер думал об этом, на него накатывала глухая тоска и гнев — «и что ты можешь, первый маршал Талигойи?! В Агарисе у тебя было больше власти над своей жизнью и честью…» Что он будет делать, когда Морен со стражниками придет выставить его из Багерлее? Что будет делать, когда Альдо напишет немедля прибыть во дворец? Ослушается? Будет драться? И окажется в соседней камере, не в силах заткнуть уши и не слышать, что происходит за стеной? Драться и ругаться может каждый дурак, а ему нужно быть умным и хитрым, каким был Ворон. Сейчас он должен думать за них обоих, как бы это ни было непривычно и мерзко. Нужно улыбаться мерзавцам, спасать беззащитных и думать-думать-думать — как заставить первых не навредить вторым. У Ворона подобное нередко получалось. Но он игрок высочайшего класса, а Робер… В этих нелегких мыслях Робер, уставившийся на пламя свечи, не заметил, как заснул, прислонившись к каменной стене за изголовьем Ворона. А разбудил его тяжелый грудной кашель. Робер с трудом открыл глаза, проморгался в почти полной темноте — камеру освещала только жаровня, свечи догорели — и увидел, что кашляет Рокэ, тяжело перегнувшись через край лежанки и сжав правой рукой одеяло на груди. Робер осторожно поддержал его, помогая сесть на лежанке повыше (плечи Ворона заметно напряглись, когда их коснулись чужие руки). Кашель не прекращался, Ворона трясло в нем и сгибало, как старика, не давая вдохнуть. Робер налил в низкую крынку воды, разведенной со «Змеиной Кровью», и помог бывшему врагу напиться. Кашель постепенно отступил. Рокэ, поморщившись, откинулся на импровизированную подушку, сложенную из плаща Робера, и его белые пальцы, сжимавшие одеяло на груди, где под кожей и ребрами скопилась мокрота, чуть расслабились. Он смотрел на Робера, пока старался отдышаться, почти по-прежнему пристально, ещё не имея возможности задать вопрос, но уже задавая его глазами. Робер медленно и осторожно поднес ладонь тыльной стороной ко лбу Ворона — жар ещё был, но уже отступал. Рокэ не закрыл глаза, когда ладонь оказалось рядом, только слегка вздрогнул, стоило холодной коже коснуться горящего лба. Робер, странно раздваиваясь внутри, чувствовал то, что Рокэ старался не показать — как он силится быть прежним, безразличным ко всему, но как до омерзения страшно ему где-то внутри, как он не может приказать глазам перестать следить за рукой Робера. Рукой, которая может нести боль… Робер в смущении отдернул ладонь и отвернулся, зажигая новую свечу. Произнес, не глядя: — Как вы, герцог? Хотите ещё воды? Или, может, вина? Рокэ тихо хрипло ответил: — Алвам никогда… не бывает довольно крови, Эпине… дайте вина… Робер налил в ту же плошку «Змеиную кровь», не разбавляя, и помог Ворону выпить. Руки Алвы дрогнули на плаще, силясь подняться, но лихорадка и приступ кашля его слишком измотали и он, презрительно кривя искусанные губы, принял помощь. Пил, морщась, то ли от ссадин в горле, то ли от кислого вкуса — вино и впрямь было дрянное, а после, кивком поблагодарив, спросил: — Господин в белых штанах прислал вас сюда… Робер, сжав зубы до скрипа, перебил: — Нет, напротив. Альдо… он хотел, чтобы вы умерли той ночью, Рокэ. Рокэ медленно со злостью выдохнул: — Он себя переоценивает… Робер не стал спорить. Рокэ чуть сдвинулся на лежанке и — не смог сдержаться — поморщился от внутренней боли, сжав зубы и прикрыв глаза. Хрипло, на выдохе сказал: — Вам стоит уйти отсюда, Эпине. Вы смелый человек… но глупость и смелость не стоит путать. На утро вы должны быть… рядом с вашим «королем»… Робер дернул углом рта: — Два дня, Рокэ. Вы были в беспамятстве два дня. Сегодня конец недели. Рокэ чуть вздернул брови в удивлении и ничего не сказал, повел глазами по сторонам, раздумывая: — Нас не могут слышать сейчас? — Нет. Робер на всякий случай распахнул и притворил дверь — в поле видимости в коридоре никого не было. Стояла ночь, и стражники, должно быть, дремали на своих постах. Рокэ повернул лицо к вновь севшему рядом Роберу и зашептал совсем уж на грани слышимости: — Раз уж вы решили безумствовать, не будем зря тратить время — что вы успели предпринять с последней нашей встречи? Свадьба с девицей Окделл пройдет шумно? Робер, вспомнив слова Ворона в прошлой камере, ответил в тон и также тихо: — Гуляния будут по всей столице… Ее кузен отвез письмо. Я жду ответа со дня на день. Патрули докладывают — Ли уже за Танпом. Рокэ беззвучно пошевелил губами, морщась от головной боли: — Три дня пути. — По нынешним дорогам пять. Рокэ прикрыл глаза и шепнул раздраженно: — Поставь волка пастухом… Ворон еще долго расспрашивал его о количестве и состоянии отрядов, охраняющих столицу, о тех, кто вслед за Робером перейдет на сторону Савиньяка, каков настрой послов и негоциантов и на сколько недель Северной армии хватит в столице провианта. К концу разговора Робер чувствовал себя не выучившим урок унаром, и уши у него горели. Не страшись он оставить Рокэ, бросился бы в свои казармы — проверять, инспектировать и готовиться к неминуемому голоду, который упадет на столицу, вне зависимости от того будет осада или нет — их разговор открыл ему это ясно как день. Кажется, Рокэ именно такого результата и добивался. Говорил он с трудом, прерываясь на кашель, и к концу разговора совершенно закрыв глаза. Робер, не мешая этому своеобразному экзамену, вымочил в холодной воде тряпицу и положил ее на лоб Ворону, как делал все ночи до этого. Рокэ вздрогнул, но не оборвал своего вопроса. И вскоре тяжелая складка на его переносице чуть сгладилась. Робер несколько раз просил его прерваться и отдохнуть — раздваиваясь, чувствовал, как даже у него начало колоть в висках и как тупая лихорадочная боль ввинчивалась в глаза — Рокэ только слабо взмахивал в возражении пальцами — Первый маршал выполнял свой долг и не намерен был давать себе поблажки. В третий раз напившись вина и тяжело задыхаясь, откашлявшись, он наконец откинулся на плащ и прошептал, с силой проталкивая слова сквозь сжатые зубы: — Ступайте, Эпине… Вы нужны городу… а не мне… Робер тяжело вздохнул, понимая справедливость слов Ворона, но с места не сдвинулся. Только смочил вновь в воде нагревшуюся тряпицу и, дождавшись, пока этот упрямец провалится в лихорадочный сон, тяжело разогнувшись, пошел в кухню — потребовать согреть воды и принести в камеру дров для жаровни.