Глава 4

— Поверить не могу!

Ты ль мой послушный брат? Где преданный твой вид?

Где твой покорный взгляд? Тот брат, что верил мне,

в огонь за мною шел…

— Тот брат сгорел в огне,

который ты разжег!

      Вернувшись спустя полчаса, Робер сразу понял, что что-то случилось — дрова, принесенные слугами, были свалены у двери, а сама она была полуоткрыта. Может, Рокэ проснулся и велел слугам убираться? Может, да, а может… Тревога забилась под горлом, стремительно переходя с шага в галоп. Робер бросился по коридору, с трудом удерживая котел с кипятком, чуть не обливаясь им. Добежал. Рывком распахнул дверь. Альдо обернулся к нему с незнакомым звериным выражением. Заострившиеся, как в болезни черты, обнаженные зубы, тени под глазами — словно его тоже терзала лихорадка. Может, и не она, но что-то определенно сжигало его изнутри… — Ты рано вернулся, Робер. Нам ещё нужно поболтать… — и незнакомым, базарным криком: — Выйди вон! Робер не видел, что с Алвой, Альдо закрывал его собой, стоя полуобернувшись к двери. Но поза у сюзерена была напряженная, он что-то держал, с усилием прислоняя — там, на лежанке… Иноходец, не раздумывая, не успев подумать, что будет дальше, схватил Альдо за плечи и рывком отбросил влево, к углу, подальше от Ворона. Звякнуло, упав, что-то железное. Робер глянул на пол — раскаленная в жаровне кочерга чуть дымилась, покрытая свежими багрово-черными чешуйками… Он поднял глаза на Алву — страх бился, тошнотно заливаясь в горло — не успел, погубил, опоздал, бесполезный, глупый, трусливый… Алва был жив, лежал, тяжело дыша там же, среди одеял. Все лицо у него было в липком поту, а на шее поверх вытянутых синяков — четыре следа от пальцев в ряд — чернели два длинных свежих ожога. Мышцы шеи и рук у него были напряжены до синевы — руки бессильно вцепились в лежанку. Он дышал с трудом, крупно раздувая ноздри, не открывая рта, потому что челюсти были сомкнуты, как склеены — наливалась кровью прокушенная изнутри щека. Глаза мутно смотрели в сторону, куда-то между Альдо и Робером — вряд ли он что-то сейчас слышал или видел. —… извольте слушать нас, Первый маршал! — что? да, Альдо, кажется, что-то кричал. — Мы приказали тебе выйти, и, Четверо свидетели, я не советую тебе узнавать, что будет, если ты не послушаешь нас и в третий раз! — Нет. — Что? — Нет, — Робер понял, что в руке у него все ещё котел с кипятком, частично пролитый при рывке на руку и одежду — кажется, ему больно — и с гулким железным звуком поставил его на пол камеры. — Уйдешь ты. Альдо онемел на мгновение, яростно всматриваясь в Робера, и потом захохотал. Незнакомым, визгливым смехом юродивого. Робера снова замутило. Это был не Альдо, это был какой-то выходец, похитивший его черты. — Да ты помешался, мой верный старый дурак! Понимаю, картинка неприглядная, но не сходить же с ума. Алва уже треснул. Видишь, осталось немного, и он отдаст меч. И тогда всё будет оправдано. Все будет по-другому! Робер молчал и смотрел на Ворона. Тот закрыл глаза, с усилием зажмурился, так что в углах глаз показались слезы. У него мелко, неудержимо, тряслись губы и подбородок — кажется, он пережидал судорогу, волнами расходившуюся по телу. Кто-то сжал плечи Робера, он вздрогнул — Альдо как-то незаметно подошел и теперь заглядывал ему в лицо — почти по-старому, по-дружески заботливо: — Ты совсем измотался, пока эту дрянь вытягивал с того света. Не стоило оно того, право, Робер. Но раз уж он выжил, надо закончить дело. Правда, подожди у Морена пока, я сам все сделаю… Ты слишком сердобольный, не стоит тебе смотреть. Робер слепо пошарил на поясе и неразборчиво спросил: — Шпага? — Что? — Ты при шпаге? — Конечно, ты что не видишь? — Альдо ещё раз похлопал Робера по плечу, пытаясь вернуть его в мир живых. У Робера отчетливо подкатило к горлу. Он сглотнул горькую вязкую слюну. И легко, в полсилы ударил Альдо по щеке рукой. Сюзерен вскрикнул. Он отшатнулся, закрываясь. Он посмотрел возмущенно, как будто его предали, как будто Робер сжульничал в игре, хотя они договаривались играть честно. У Робера потемнело в глазах. Он не мог это сделать. Он не мог этого не сделать. Либо он убьет Альдо, либо Альдо убьет Рокэ. Или-или. — Я тебя вызываю. Выйдем в коридор, здесь не развернуться. Он плохо помнил, что было дальше. Альдо кричал что-то испуганное, а потом злое, Альдо отказывался до тех пор, пока Робер не обнажил шпагу и не сделал первый удар. Удар был ложный, любой унар бы заметил, но Альдо — нет, как можно его величеству… Альдо испугался по-настоящему и выхватил шпагу и закричал что-то очень разгневанное и угрожающее. Робер не слушал. У Робера внутри было тошнотно горькое море, оно колыхалось на уровне горла, все время грозясь выплеснуться, ему было очень плохо и хотелось всё это поскорее закончить. Чьей-то смертью, раз другого выхода нет. Он сделал ещё один выпад, простой, как мычание, закрылся и ещё раз атаковал — с другой стороны. Альдо с трудом отбил эту простейшую комбинацию, он тратил дыхание на угрозы, он плохо двигался. «Надо будет отработать с ним «колесо солнца», он всё забыл, он двигается, как полнейший профан…» — привычно отметил Робер ошибки ученика. — «Надо будет потом… потом…» — он осознал, что «потом» не настанет. Он вдохнул и выдохнул. Он провел «колесо солнца» из-под левой руки. Альдо ожидаемо не успел его отразить, в последний миг отклонившись с линии удара, получая глубокую царапину на ребрах. Вид крови Альдо на его клинке что-то сделал с Робером, ему вдруг показалось, что время очень ускорилось. Ему не хватало дыхания на привычные движения, сердце заполошно билось где-то в горле, а в глазах ещё потемнело. В коридоре и так было сумеречно, масляные светильники еле облизывали их фигуры, скрывая больше, чем показывая. Роберу казалось, что он бьется почти вслепую. И руки стали весить втрое больше, как во сне. Он бы остановился, придавленной этой тяжестью, он бы с легкой душой позволил себя убить, но у него лишь одна жизнь. А он должен стольким ее отдать — Рокэ, Катари, Айрис, Налю, Ричарду, Марианне… Он отбил атаку Альдо и ещё одну — хуже первой — он осознал, что отступает в глухой обороне уже пару минут. Но зато стало светлее — они приблизились к следующему стенному светильнику. Робер знал, что нужно заканчивать — Альдо раскрылся уже не меньше трех раз, но он не мог. Он легко задел сюзерена ещё раз — по правой руке, в малодушном желании закончить схватку признанием поражения — не помогло. Альдо сделал несколько странных движений к стене, будто искал на коридорном полу место поудачнее, Робер не понял — а Альдо уже опустил клинок и вдруг резко атаковал левой рукой и чем-то небольшим, зажатым в ней. Стало темно. А потом сразу очень горячо и больно, повсюду, — нестерпимо, раскаленно жгло лицо, глаза, губы, шею. Робер услышал, что кто-то кричит, и почувствовал, что чьи-то пальцы вцепились ему в веки, пытаясь смыть, стряхнуть раскаленное масло. Потом он понял, что это его голос и его пальцы. А потом каким-то чудом он услышал свист клинка. И — тело само среагировало — он отклонился в последнюю секунду влево, припал к благословенно ледяному камню пола — где-то у его головы проехалась, высекая искры, шпага сюзерена. Альдо, грязно ругаясь под нос, чуть не упал, и сделал ещё один выпад — удачливее — пронзило болью левый бок. Робер ощутил эту новую боль смутно, еле-еле, потому что он продолжал гореть — не буквально, по-видимому, но ощущалось это именно так — раскаленное масло сожгло ему кожу и устремилось дальше, внутрь, в мясо и кости. В глаза врезались два раскаленных винта, быстро вращаясь и раскаляя голову ещё сильнее. Робер выл, не осознавая этого, так было чуть полегче, Робер не мог ни о чем думать, всё было в красном, в белом, в отсутствующе черном мареве боли. А потом новый свист клинка над самым ухом — как на плахе — и странный, не по-дворянски глухой железный звук — словно благородный металл шпаги со всего размаху ударил по металлу грубому и не отполированному. И тихий хрип: — Квальдэто цера… А потом тишина, тяжёлое дыхание двух людей, схватившихся руками или клинками в поединке чистой силы, и сдавленный злой крик сюзерена, хруст кости и короткий мясницкий чавкающий звук, с которым клинок вонзился в грудь. И падение тела. И второго. А больше Робер ничего не слышал, потому что его крик тоже захлебнулся, и чернота под веками стала абсолютной и милосердно безболезненной. *** Когда Ричард, разбуженный перепуганным до последней крайности Мореном, вбежал в указанный коридор и, холодея от ужасного предчувствия, осветил его лампой, он увидел три тела. Альдо лежал посреди прохода, красивый и возвышенный, как всегда. Губы у него были странно, непривычно искажены оскалом, как будто в лице смешались страх и злорадство. Альдо смотрел широко распахнутыми глазами в высокий потолок, а в груди у него торчал обломок его собственной шпаги, загнанный по рукоять в самое сердце. Рядом с сюзереном почему-то валялась грязная каминная кочерга. У стены рядом сидел кто-то черноволосый, криво сгорбившийся, в грязной рубахе. Он полулежал, потому что, умирая, уперся локтем, и так и остался. А головой на коленях у него лежал Робер. Ричард узнал его только по фигуре, сапогам и лежащей рядом шпаге. Рубаха Робера была в крови, но не это было самым страшным — вместо лица у Иноходца было что-то расплавленное, багровеюще-блестящее в свете светильников. И на этом страшном лице лежали пальцы незнакомца. Ричарду почему-то мгновенно это напомнило старуху Глен, травницу из Надора, что мазала маслом и травяными настойками веки детям — на здоровье, счастье и долгую жизнь. Неподвижные пальцы незнакомца тоже блестели — как будто это он покрыл этой ужасной коркой лицо мертвого Робера. А вторая мертвая рука незнакомца зажимала рану Робера в боку. Ричард замер в ужасе, не в силах сделать новый вдох после первого — наполненного свежей гарью, кровью и нечистотами Багерлее. Он знал, что нужно что-то делать, что-то командовать стражникам, что-то решать, но он вдруг почувствовал себя таким маленьким и испуганным, — мальчишкой, от которого ничего не зависит, — что мелко, трусливо затряслись колени и до одури захотелось, чтобы кто-то вместо него пришёл и сказал, что делать. Но Альдо был мертв. И Робер был мертв. А эр Рокэ… — Не стойте столбом, юноша… — вдруг тихо и страшно прохрипел незнакомец, поднимая голову. На Ричарда смотрел постаревший лет на десять, очень злой и очень усталый Ворон. — Глаза Эпине уже не спасти… но каким-то чудом он ещё дышит… бегите за лекарем, ызарг вас задери!