Эпилог

Мы скитались под солнцем с тобою давно,

Как вино выпивая усталость,

И теперь на двоих сновиденье одно

У тебя, у меня лишь осталось

             Все дни Робера теперь были одновременно однообразны и не похожи один на другой. Однообразны, потому что лекарь заставлял его проделывать одни и те же мучительные, выматывающие процедуры, чтобы спасти хотя бы то, что осталось от правого глаза. Не похожи, потому что боль в его голове была изобретательной дознавательницей и никогда не повторялась, словно перебирая пыточные орудия одно за другим. Комки боли под искореженными веками то наливались болью медленно, как закипающая в котле вода, то пульсировали горячечно и судорожно в такт биению сердца, то вспыхивали резкой, беспорядочной болью, как будто засевшая под вывороченными веками крыса пожирала глазные яблоки острыми, жадными зубами. В родовом особняке Эпине на улице Каменщиков теперь воцарились темнота и тишина. Окна спальни заложили тяжелыми ставнями, слуги ходили тихо и печально, как вокруг покойника. Любой звук воспринимался Робером как оглушающий, любой лучик света резал глаза, словно в них снова заливали раскаленное масло. Даже когда прошли первые, самые мучительные недели, которые он запомнил урывочно, и мэтр Бове разрешил ему вставать, Робер редко покидал спальню. Мир для него стал беспросветно темен, незнаком и раздражающе тесен. Даже простой поход от спальни до гостиной в знакомом с детства доме становился испытанием, почти непреодолимым без помощи слуг. Ему рассказали, что произошло, пока он метался в горячке — как пользуясь паникой и безвластием после смерти Альдо, Карваль и Придд обезоружили и арестовали Ричарда и его северян, как их отряды захватили дворец и Багерлее, освободили Алву, как открыли ворота столицы армии Савиньяка. Ворон, разумеется, не дал себе труда отлеживаться после произошедшего и, сказав, что ему было довольно целительства в Багерлее, принял переданное Ноймариненом регенство. Робер слушал эти новости и принимал редких гостей, словно в тумане. Постоянная тьма и боль в воспаленных, мертвых глазах владела им гораздо сильнее прочих чувств, чувств из прошлой жизни. Иногда, не имея возможности заснуть, он лежал, каменно сжавшись, вонзив ногти в ладони до крови, и думал вязко, медленно: «Альдо мертв… А я даже не видел его тела… Не закрыл ему глаза… не попрощался… наверное, поэтому мне он до сих пор кажется живым… кажется, он все ещё стоит рядом с занесенным для удара клинком. Так не ждите, ваше величество, бейте, прошу… только уж на этот раз прямо в сердце… постарайтесь попасть…» Рокэ приезжал к нему несколько раз, незнакомо вежливый и почти не едкий, говорил мало и как всегда по делу. Спросил: — Что сделать с герцогом Окделлом? Робер, полусидящий в кресле с ледяным компрессом на верхней половине лица, ответил незнакомым Рокэ, болезненным голосом, сжатым судорогой: — Отправьте его в Торку. Рокэ помолчал, медленно вдыхая. Робер уже научился догадываться, что так люди кивают. — А если он откажется? — Пригрозите казнью или ещё чем… не мне вас учить, герцог… Только не убивайте его. Он не сказал «как Альдо». Он понимал, что должен быть благодарен за то, что Ворон спас его от бывшего сюзерена, рискуя своей жизнью. Но он не чувствовал этой благодарности. В душе было только черное беспросветное ничто. Рокэ легонько стукнул носком сапога по полу. Помолчал. — Не буду. С Рокэ теперь было просто, поскольку он не жалел и не давал советов. Все прочие, окружавшие Робера стали с завидным постоянством мучить его тем или другим. Он стал, даже по своим меркам, много пить — вино смягчало боль и давало забыться, когда перестали помогать выписанные мэтром Бове тинктуры. Шрамы, покрывшие лицо уродливой маской оплывшего воска, постепенно затвердевали, становились менее чувствительными. Но кожа почти не мучала Робера по сравнению с глазами. Левый, мертвый глаз ощущался под вывороченным веком горячечным тяжелым камнем, он корябал кожу при каждом моргании, он был тяжелым и бесполезным, так что каждый день за завтраком Робер до боли сжимал в ладони ложку. Бессознательно хотелось просто выскоблить, выковырять этот комок боли, чтобы он перестал занимать ненужное более место. Куда сложнее было с правым глазом, на который лекарь ещё возлагал какие-то беспричинные надежды. Каждое утро и каждый вечер в течение десятков минут мэтр заставлял Робера размыкать веко, чтобы оно не срослось, промывал его травяными настоями и серебром, мазал медовой мазью и жиром. В эти часы Робер, мучительно перетерпливая эти процедуры в мареве макового отвара, стараясь не кричать и не дергаться, не мешать пытающемуся помочь ему лекарю, нередко думал о том, что пытки дознавателей Багерлее были бы, быть может, более милосердны. Стоило ли плести заговор против Альдо, чтобы в результате все равно оказаться заключенным и под пыткой, причем пожизненной? Мэтр Бове говорил, что с каждым месяцем мучения будут затухать, но в это не верилось. Лекарь искренне старался сделать что-то для своего сановного больного, много советовался и переписывался со своими учеными собратьями в других городах Талига. Но когда он явился к Роберу со звенящей в голосе надеждой и сказал, что глазу может помочь соскабливание верхнего, омертвелого слоя яблока, которое, разумеется, придется проводить не раз и не два… Робер разбил об стену ополовиненную бутылку «Змеиной крови» и прохрипел, что с него хватит. Он отказал мэтру Бове от дома, он заперся в родных стенах, как переживающий безнадежную осаду комендант крепости. Он шатался по коридорам и комнатам, слепо шаря в полной темноте ладонями и сшибая с мест предметы, он пил кровь и касеру утром, а маковую настойку, принесенную втайне от лекаря домоправителем, ночью, чтобы иметь возможность заснуть хотя бы на несколько часов, не терзая дом своими криками. С каждым днем он все чаще думал о том, что даже в полной темноте он найдет в сундуке родовой кинжал. И даже его невеликой смелости хватит, чтобы попасть точно в сердце… Но пока он продолжал жить. Это было наказание. За то, что не остановил Альдо вовремя и позволил ему прийти к власти, за глупую собачью преданность… за Мэллит, Ричарда и Рокэ, за убитых гоганов, за Варасту, за Дору и Айнсмеллера… за солёную воду, гитару без струн и ледяные ладони… за то, что не смог спасти Альдо от смерти… за то, что оказался трусливым ничтожеством, позволившим Алве сделать за него грязную работу… Эта боль, наполненная темнотой, и тьма, напоенная болью, были его наказанием, и Робер намеревался выдержать столько, сколько сможет, пока не впадет в полное безумство от одного или второго. Чем больше ему требовалось маковой настойки, чтобы окунуться в глубокое беспамятство, тем чаще он стал видеть сны. И это было ещё одним якорем, привязавшим его к жизни. Сны были смазанные, мутные, словно через оплавленный осколок льда, но тем ярче и живее они ему казались. Сны были зримыми, и оттого на дороге грез он мог на время забыть о своей слепоте. Приоткрывалась завеса тьмы, и он ухватывал один, два, три момента чьей-то живой, напоённой радостью и горем жизни. Он видел, как отстраивали разрушенные в пожаре северные ворота столицы, как все горожане оборачивались на него — кто в страхе, кто со странной гаденькой усмешкой и лишь единицы — с былым восхищением. Как торопясь, стаскивали с голов шапки и кричали что-то вслед. Как билась в яростном галопе черная грива мориска под его ладонью и ложились под копыта хорны охваченной голодом и войной страны. Как горели, близко и жарко, деревни после подавленных голодных бунтов. И падал диковинным снегом пепел и догорающие пучки соломы. Как долго, не мигая, смотрел в его сторону соломенноволосый всадник в багряном и золотом, пропущенный дозорными у Кольца Эрнани и уезжавший с конвоем в сторону Торки. Как что-то нежно говорила ему женщина, с непривычки неловко держащая на руках недавно рожденного младенца, не отданного кормилице, а он церемонно поцеловав ей руку, спешил покинуть комнату, лишь в дверях бросив взгляд на виднеющееся среди кружев лицо, похожее на розовато-красную мордочку крысенка. Робер тянулся ко всему этому, горько понимая: «Не его. Никогда больше не будет его», а в ушах от бешенной скачки по чужим воспоминаниям отдавался то ли ток крови, то ли цокот лошадиных подков. Он не покидал его из ночи в ночь, становясь все громче и страшнее. Роберу даже в черных до удушья днях начало казаться, что краем уха он продолжает слышать цокот копыт почему-то непременно пегой кобылы. В тон ему ухало, заходясь, сердце и больно становилось дышать. А потом, в одну из ночей, чья-то горячая рука схватила его, холодную и ослабевшую в болезни ладонь и вытянула его из одного сна в какой-то иной. Цокот мертвенных копыт последний раз отдался эхом в ушах и затих. Стрекотали кузнечики. Звонко бежала по камням горная речка. Слезились от непривычно яркого солнечного света глаза. Ветер легко, как бывает только в весенний полдень, колыхал головки распускающихся в поле маков. — Вот уж кому до смерти надоели засовы и путы… Робер резко обернулся. Рядом с ним на поляне в тени соснового леса полулежал Алва, с ленивой ухмылкой глядящий куда-то в сторону реки. Робер тоже взглянул туда. И раньше услышал топот и ржание, чем увидел, как носятся в потоке, оскальзываясь на мокрых камнях, Моро и Дракко. Как толкаются лбами и шеями, изящно, по-лебединому выгибаются, по-жеребячьи взбрыкивают задними ногами, и как Моро лезет кусаться, а Дракко уворачивается, фыркая и расплескивая вокруг прозрачную до синевы воду. От зрелища захватывало дух. Тем более что оглушенный непривычной для сна ясностью, запахами и отсутствием боли Робер начал, кажется, узнавать это поле, речку и лес. — Мы в Эпине? Рокэ задумчиво закинул голову назад, оглядывая переплетенные в небе сосновые ветки. Стали видны ещё бордовые, не побелевшие шрамы от ожогов на его шее. — Сложный вопрос, герцог. Можно совершенно честно ответить на него не меньше чем тремя разными способами. — Вы мне снитесь? — Или вы мне, не всё ли равно? Важнее то, почему. — Из вас что, всё клещами… — Робер оборвал раздраженный вопрос, осознав вдруг, как по-иному теперь звучит для него эта пословица. Рокэ рассмеялся, словно и не был в Багерлее: — Не стоит. Напрасная забава. Я спас вас из-под копыт Пегой кобылы Эпине, потому что вы мне нужны. Робер неприятно искривил рот, ледяными от горького ожидания пальцами проводя по лицу. Шрамы были на месте — уродливые подтеки камня в пещере, бугры застывшего теста, исказившие когда-то красивое лицо ещё не старого мужчины. — Вам не хватает пугала? Заведите парочку прокаженных, если вас так уж докучают послы и порученцы. Меня не потерпят при дворе. Рокэ свистнул Моро, умчавшемуся от реки и почти скрывшемуся в маковом поле. Мориск, заржав, развернулся, словно бы вовсе не касаясь земли, и вернулся к реке. — Меня же терпят. Робер невесело хмыкнул и махнул рукой: — Будто в вас есть изъяны… Рокэ поднял голову с хвойной подстилки и бросил на Робера долгий, странно-изучающий взгляд: — Потому вы и нужны мне, что знаете обо всем и даже не вспомнили… Робер вдруг обжигающе ясно осознал, о чем он. Представил, каково это — слышать сочувственные или чаще насмешливые шепотки за спиной. Ему и представлять было не нужно. Альдо изуродовал их обоих. Разница лишь в том, что у него уродство снаружи, а у Рокэ… Он оборвал эту мысль: — Я бесполезный слепец, утонувший в вине и боли. Вы или жестоко шутите, Рокэ, или и вовсе призрак в моем сне, что говорит лишь то, что я хочу услышать. Алва поднял бровь, явно желая бросить что-то насмешливое, но смолчал. — Зрячих в Олларии больше, чем нужно. Честных мало. — Честных пьяниц довольно в каждой таверне… — Я дам вам довольно работы, чтобы вам было некогда пить. И расскажу вашему мэтру о нескольких тинктурах, снимающих боль, которые он еще не пробовал. А касаемо слепоты… вы же видите сейчас. Робер отвернулся, не желая показывать, как исказилось его лицо. — Во сне. — Это не просто сон. Робер поднял дрожащие пальцы и до боли резко коснулся глаз — левый был мертвым, усохшим, но не причинял былой боли. Правый… пальцы ощутили бугристое, без ресниц веко и отдернулись, не желая навредить влажной беззащитности живого глаза… — Вы пытаетесь обнадежить… — Никогда не занимался подобными глупостями. Всё это правда или может стать правдой, если вы бросите трусить и пройдете через любую боль, которую вам предлагает любезный мэтр… Бове, кажется? Робер не обернулся и не спросил, почему регент допрашивает его лекаря вместо того, чтобы думать о благополучии Талига. Роберу было муторно и горько от своей слабости в глазах Алвы. Горячая ладонь легла на его плечо и до боли сжала его, прежде чем исчезнуть. Когда Робер обернулся, Алва по-прежнему лежал на земле, уставившись в небо. Дракко, вышедший из реки на берег, тряс мокрой гривой, расплескивая огненные всполохи капель. Моро катался в поле, приминая маки, и фыркал от сильных запахов зелени и земли. С запада приближалась грозовая туча, и красота солнечного весеннего дня была особенно ослепительна в последние перед ливнем часы. — Не пройдет и полугода, как ты всё это увидишь, Робер. Иноходец скривил губы в грустной улыбке, не смея позволить надежде прорезаться сквозь корку привычной уже безысходности: — Разве только твоими глазами.