Часть 3. Эхо имени и шестеренка с характером

Дождь за стенами старого здания звучал иначе. Не ясными, барабанящими струнами, а приглушённым, непрерывным шорохом, будто кто-то пересыпал за его стенами мешки с шёлком. Воздух в подъезде пах пылью, старым деревом и… озоном. Слабый, но уверенный запах, будто после близкого разряда молнии. Лис, а точнее — Леон, остановился на лестничной площадке перед дверью, за которой скрылась тайна. Он не спешил стучать. Вместо этого он провёл пальцами по наличнику двери, ощутив под подушечками тончайшую резьбу по дубу. *«Работа 1880-х, — безошибочно определил его внутренний реставратор. — Поздний модерн. Чувствуется усталость стиля».* Его мысли текли с холодной, почти машинной ясностью. Страх? Нет. Нетерпение часовщика, который наконец-то подобрал к сложному механизму нужный отмычек. Адреналин был, но он был очищен, как спирт, и направлен в одно русло — остроту восприятия. Он достал из внутреннего кармана пиджака тонкий щуп из закалённой стали, похожий на инструмент для чистки часовых механизмов. Дверной замок был старинный, с массивной личинкой. Леон вставил щуп в замочную скважину, прикрыл глаза и повернул его, прислушиваясь не к щелчкам, а к вибрации, передававшейся через металл в его пальцы. Он не взламывал замок. Он его… уговаривал. — Ну же, старина, — его голос прозвучал в тишине низко и ровно, без единой нервозной нотки. — Не заставляй меня применять грубую силу. Уверен, твои шестерёнки куда изящнее, чем эта вульгарная современная грубость. Раздался тихий, удовлетворяющий щёлк. Леон усмехнулся — коротко, одним уголком рта. — Благодарю за сотрудничество. Дверь бесшумно отворилась. Перед ним открылась не комната, а мастерская какого-то алхимика или инженера-визионера. Повсюду стояли причудливые аппараты из меди и матового чёрного дерева, тихо потрескивали и искрили стеклянные сферы с заключёнными внутри молниями. В воздухе висели проекции трёхмерных чертежей, которые медленно вращались, отбрасывая голубоватые блики на стены, заставленные книгами до самого потолка. И в центре этого хаотичного порядка, за столом, уставленным чашами с дымящейся жидкостью, стоял тот самый высокий силуэт. Теперь Леон разглядел его: пожилой седой кот в очках с толстыми линзами и в безупречно отутюженном, хоть и выцветшем, камзоле. Он что-то припаивал к небольшой латунной сфере. — Опоздал на четыре минуты, Леон, — произнёс кот, не отрываясь от работы. Его голос был похож на скрип старого, но добротного переплёта. — Я начал беспокоиться, что ты увяз в созерцании «преломления городской меланхолии во влажном асфальте». Опять. Леон вошёл, закрыв за собой дверь. Саркастическая усмешка тронула его губы. — Прости, Эмиль. Одна из твоих сигнальных капель решила проявить индивидуальность и выбрала для своего пути особенно живописную траекторию. Пришлось ждать, пока она совершит своё маленькое путешествие. Не всем дано быть винтиком в твоём великом механизме. Кот по имени Эмиль наконец поднял на него взгляд, и его огромные, увеличенные стёклами глаза, блеснули. — Винтики, дорогой мой, — основа мироздания. В отличие от твоих возвышенных метафор. Садись. Хватит стоять в дверях, словно гость на несостоявшемся чаепитии. Леон снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, с которого предварительно сдул невидимую пылинку, и только тогда сел. Он окинул взглядом лабораторию. — Признайся, ты просто не мог найти другого способа вызвать меня, кроме как устроить целое световое шоу с участием всего городского освещения? У тебя что, сломался телефон? Или ты, как и все эти ретрограды, решил, что цифровая связь «вульгарна»? — Телефоны взламывают, — отрезал Эмиль, откладывая паяльник. — А язык дождя и света понимают лишь двое сумасшедших в этом городе. Я и ты. И поскольку я старше и мудрее, вызывать на свидание пришлось мне. Леон поднял одну бровь. — «Свидание»? Ты рискуешь задеть мою хрупкую репутацию. Говори прямо, старый тролль. Что случилось? Эмиль снял очки и протёр их краем камзола. Его выражение стало серьёзным. — Пропала Алиса. Воздух в мастерской будто застыл. Леон не дрогнул, но его хвост, до этого лежавший спокойно на полу, совершил одно медленное, напряжённое движение. В его глазах, всего секунду назад светившихся насмешкой, вспыхнула холодная сталь. — Алиса? — его голос потерял все нотки сарказма, став тихим и опасным. — Объясняй. Быстро. И в тот момент, когда он произнёс её имя, читатель, наблюдающий за этой сценой из темноты, понимал: за элегантным сарказмом и интеллектуальным щитом этого Лиса скрывается нечто гораздо более глубокое. И что его любовь, как и всё в его жизни, не будет простой. Она будет сложным, точным и, возможно, самым главным механизмом, который ему предстоит починить.