Сезон 2. Глава 8. Дмитрий

Дмитрий

      Да, я такой человек, который всегда стоит на своём, да, я понимал, что она не захочет никуда ехать, но чёрт возьми, откуда я мог знать, что всё перерастёт в такой грандиозный скандал.       Хотел ли я этого? Однозначно нет. Думал, что так будет? Да, я думал на этот счёт, я прекрасно знаю Лейлу, как она заводится с полуоборота по этой теме. Но она прекрасно знала, за кого выходит замуж, и какая у меня работа… В общем, я не знаю, что мне делать, я окончательно запутался во всём этом.       Я люблю её, но её вечные скандалы из-за моей работы доводят не только меня, но и её. Я пытался поговорить с ней спокойно, сделать всё так, чтобы мы могли прийти к единому мнению, но видно, не судьба.       Я лежал в нашей спальне, свернувшись калачиком, пытаясь унять дрожь в руках. Её слова, полные злости и обиды, до сих пор звенели в ушах, прожигая дыры в моей душе. «Предаешь свою семью!», «Мне нужен ты, живой, рядом!», «Никогда тебя не прощу!». Каждое из них было как удар под дых, выбивая воздух из лёгких. Я же хотел как лучше. Хотел объяснить. Хотел найти компромисс. Но, кажется, в её глазах любое моё слово о долге, о присяге звучало как предательство.       Я чувствовал себя разрываемым на части. С одной стороны — присяга, служба, товарищи, мой долг перед страной, который я выбрал много лет назад и которым гордился. С другой — Лейла. Моя Лейла. Моя семья. Моя любовь. Женщина, которая ждала меня, которая прошла со мной через ад, через все трудности, которая подарила мне сына. И сейчас эта женщина чувствовала себя брошенной. И самое ужасное, что я не знал, как доказать ей обратное.       «Как ты находился во Владивостоке, когда я была беременная!» — её слова, сказанные с такой болью, были самым точным ударом. Она была права. Я оставил её тогда одну, когда ей была нужна моя поддержка больше всего. Я уехал, думая, что выполняю свой долг, а она переживала всё это одна. И теперь, когда я снова уезжаю, для неё это не просто очередная командировка — это повторение того ада. И я не мог винить её за эту реакцию, за эту ярость.       Я перевернулся на спину, уставившись в потолок. Я знал, что я должен делать. Должен ехать. Должен служить. И должен найти способ заставить её понять. Но как? Как найти те слова, которые не будут звучать как оправдание, как отговорка? Как донести до неё, что я не бросаю её, а просто делаю то, что должен, чтобы потом вернуться и быть рядом? Это была задача сложнее любой тактической операции. Это была задача, в которой я был абсолютно беспомощен.       В голове проносились возможные варианты разговора. Сказать, что я отложу отъезд? Это невозможно. Это будет нарушением приказа, последствием которого может стать трибунал. Я чувствовал, как меня душит эта безвыходность. Я люблю её, но мой долг не позволял мне сделать то, что она просила. А её любовь не позволяла ей принять мой долг. Замкнутый круг.       Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Мне нужно было подумать. Спокойно. Разложить всё по полочкам.       Найти решение. Но мозг отказывался работать. Он был переполнен её криками, её слезами, её обвинениями. И моим собственным чувством вины. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя одной. Не хотел, чтобы она страдала. Но я не мог сделать то, что она просила. И это было самым страшным. Я чувствовал себя полным ничтожеством. Мужем, который не может защитить свою жену от её же боли.       Вдруг из гостиной раздался звук. Громкий. Резкий. ХЛОП! Звук захлопнувшейся входной двери. Я резко вскочил с кровати, сердце моментально заколотилось в груди, отдавая глухими ударами в висках. Этот хлопок дверью прозвучал как выстрел в ночной тишине, разрывая остатки моего спокойствия. Не просто закрыла, а именно хлопнула. Со всей силы. Так, как хлопает человек, доведенный до предела.       — Лейла! — выкрикнул я, вылетая из спальни.       Гостиная была пуста. Темнота и холод, словно она унесла с собой всё тепло. Я метнулся к окну, распахнул шторы. На улице, под светом фонарей, увидел, как её силуэт, едва различимый в большой, явно моей, кофте, поспешно направляется к парковке.       Ярость на себя накатила волной. Ярость не на неё, нет. На себя. На свою чёртову неспособность понять её, на эту армейскую прямолинейность, на эти дурацкие слова, которые я не смог удержать. Я не должен был так её доводить. Не должен был давать ей повод убежать. Но она убежала.       Моё сердце сжалось от страха. Она сейчас в таком состоянии, что способна на всё. На дороге, одна, злая. А я… я тут. Лежал. Пытался успокоиться. Какой же я идиот!       Я начал лихорадочно одеваться. Руки дрожали, пальцы не слушались. Джинсы, футболка, куртка. Я схватил ключи от машины.       «На трассу, Дима, — приказал я себе. — На их место. Она всегда едет туда, когда ей хреново. Всегда».       Я выехал со двора на ночную улицу. Скорость. Максимальная скорость.       Я гнал по трассе, и каждая секунда казалась вечностью. В свете фар мелькали километровые столбы, деревья, и я чувствовал, как напряжение внутри меня достигает критической точки. Руки болели от того, как крепко я сжимал руль. Голова гудела от мыслей, от страха.       Я въехал на знакомую дорогу, ведущую к заброшенной стройке. Темные силуэты недостроенных зданий вырисовывались на фоне предрассветного неба. Здесь всегда было тихо, пустынно, и это место, раньше казавшееся мне символом её бунтарства, теперь вызывало липкий ужас.       Я свернул на пыльную грунтовку, ведущую к самому зданию. Машина подскакивала на ухабах, и я чувствовал, как сердце колотится в груди, отбивая бешеный ритм. Фары выхватили из темноты одинокий силуэт. Её машина.       Я резко затормозил, заглушил мотор и выскочил из своей машины, даже не закрыв дверь. Побежал к зданию, к бетонным ступеням, ведущим в темноту. Сердце колотилось в горле, каждый мускул напряжен. Я слышал свой собственный шумный выдох, но больше ничего. Ни её голоса, ни плача, ни даже шороха.       — Лейла! — крикнул я, и мой голос разнёсся эхом по пустым проёмам. — Лейла, ты здесь?!       Тишина. Только ветер свистел в разбитых окнах. Я бежал вверх по шатким лестницам, перепрыгивая через мусор. Когда я наконец выбрался на крышу, яркий лунный свет мгновенно ослепил меня. Я прищурился, пытаясь рассмотреть что-то среди силуэтов антенн и вентиляционных шахт.       И увидел её. Она сидела на самом краю, свесив ноги вниз, спина прямая, волосы развеваются на ветру. В руке дымилась сигарета. Её силуэт казался таким хрупким, таким одиноким на фоне огромного ночного неба.       — Лейла! — мой голос сорвался.       Она медленно повернула голову.       Я медленно, стараясь не делать резких движений, подошел к ней. Сердце всё ещё колотилось, но я заставлял себя дышать ровно. Сев рядом, я осторожно придвинулся ближе, чтобы она чувствовала моё присутствие, но не ощущала давления.       Она сделала глубокую затяжку, выпустила дым.       — Приехал, — её голос был хриплым, как будто она давно не говорила. — Я знала, что приедешь.       Я промолчал, достал свою пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой. Горький дым наполнил лёгкие, немного успокаивая нервы.       — Зачем ты здесь, Лейла?       Она усмехнулась, и это была такая горькая, такая надрывная усмешка, что у меня внутри всё сжалось.       — А зачем я вообще? Дима, мне всё надоело. Я устала. От всего. От тебя, от себя, от этого чёртова диабета, от криков, от ожидания… Я просто хочу исчезнуть.       — Не говори глупостей, — я покачал головой. — Ты не исчезнешь. И ты не одна.       — Одна, — она сделала ещё одну затяжку. — Всегда одна. Ты уедешь, и я останусь одна. С этим. — Она махнула рукой куда-то в темноту, видимо, имея в виду и город, и свою жизнь, и Мишу.       — Я не брошу вас, никогда. Ты же знаешь.       — Знаю, — она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула боль. — Все обещали быть рядом. И где они?       Её слова пронзили меня. Я чувствовал, как меня накрывает волна вины. Она была права. Она пережила слишком много потерь, чтобы теперь верить мне на слово.       — Я не такой, Лейла, — сказал я, глядя ей в глаза. — Я не Миша. Я твой муж. И я держу свои обещания.       Она лишь покачала головой, отводя взгляд.       — Все так говорят. А потом уезжают. Или умирают.       — Я не умру, и не уеду навсегда. Я вернусь. И мы будем вместе. Втроем. Или… — я замялся, вспоминая её странную увлеченность. — Или у нас появится маленький черный котенок. Ты же хотела?       Её глаза расширились. Она удивленно посмотрела на меня, и в её взгляде я увидел сложную гамму чувств: удивление, недоверие, а потом... что-то похожее на искорку надежды.       — Котёнок? — прошептала она, и это было первое слово, которое не было наполнено яростью или горечью. — Черный? Маленький?       — Да, — я кивнул, не отпуская её руки. — Черный. Маленький. Такой же вредный, как ты. Чтобы он тебя развлекал, пока меня нет.       Она молчала, глядя на меня. В её глазах я увидел борьбу. Между старой болью и новой надеждой. Между отчаянием и верой.       — Хорошо, — наконец сказала она, её голос был еле слышен. — Давай покурим..?       Мы сидели на краю крыши, плечом к плечу, и курили. Дым сигарет медленно растворялся в холодном ночном воздухе, унося с собой часть напряжения. Я чувствовал её дрожь, её усталость, её боль. И я просто был рядом. Не давил, не читал нотации. Просто был.       — Знаешь, — тихо начала она, сделав глубокую затяжку. — Мне иногда кажется, что всё, что я делаю, это неправильно. Что я не нужна. Никому.       — Это неправда, Лейла, ты нужна. Мне нужна. Сыну нужна. Твоей маме. Ты нужна всем нам. Просто ты сама этого не видишь.       Она горько усмехнулась.       — Вижу. Вижу, как я всем доставляю проблемы. Как я мешаю. Как из-за меня все страдают.       — Ты не мешаешь, — я покачал головой. — Ты просто... ты переживаешь боль. И ты имеешь на это право. Но ты должна помнить, что у тебя есть люди, которые любят тебя. И которые не дадут тебе упасть.       Она повернула голову и посмотрела на меня. В её глазах снова навернулись слёзы.       — Я так боюсь, Дима. Боюсь остаться одна. Боюсь, что ты уедешь, и я снова буду одна. С этим. — Она махнула рукой на небо.       — Ты не останешься одна. Никогда. Я буду звонить тебе каждый день. Я буду приезжать каждые выходные. А когда Мишка подрастёт, мы поедем на море. И ты не будешь одна. И мы... мы сделаем всё, чтобы у нас появился наш чёрный котёнок. Чтобы ты не была одна.       Она прижалась ко мне, уткнувшись лицом в моё плечо. Я чувствовал, как её тело дрожит.       — Я так не хочу, чтобы ты уезжал. Я так боюсь.       — Я знаю, малыш, — я нежно гладил её по волосам. — Я тоже не хочу. Но я должен. Это мой долг. Но я вернусь. Обещаю. И мы справимся со всем. Вместе.       Мы сидели в тишине, наблюдая за тем, как город просыпается. Где-то далеко на востоке небо начинало светлеть, окрашиваясь в нежные розовые и золотистые оттенки. Ночь медленно отступала, уступая место новому дню.       И тут началось. Сначала еле слышный шум, потом он начал нарастать. Ветерок, который до этого лишь ласково трепал её волосы, превратился в сильные порывы. Небо, ещё минуту назад ясное, стремительно затягивало тяжёлыми, свинцовыми тучами.       — Дима, — Лейла вздрогнула, — кажется, начинается.       Я посмотрел на небо. Тучи сгущались с невероятной скоростью, и первые крупные капли дождя уже начали падать на бетон.       — Чёрт! Это ливень! Пошли!       Я схватил её за руку, и мы побежали. Бежали вниз по шатким лестницам, перепрыгивая через ступеньки, пока дождь обрушивался на нас со всей силой. Ледяные струи воды мгновенно промочили нас до нитки. Гром грохотал прямо над головой, молнии вспыхивали, освещая заброшенное здание.       Мы выскочили из здания и рванули к моей машине. Её машина стояла чуть поодаль, на неё уже обрушивались потоки воды. Лейла, спотыкаясь, бежала рядом со мной, её волосы прилипли к лицу, а одежда тяжелела от воды.       — Быстрее! — крикнул я, открывая дверцу своей машины. — Забирайся!       Мы вскочили в салон, мокрые насквозь, дрожащие от холода. Дождь барабанил по крыше так, что заглушал все звуки. Я включил печку на полную, пытаясь согреться.       Лейла сидела рядом, тяжело дыша. Её лицо было бледным, но в глазах уже не было той пустоты.       — Ну что, Матвеев, — сказала она, вытирая воду с лица. — Похоже, у неба свои планы.       — Поехали домой, малыш, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Надо согреться. И одежду переодеть.       Она кивнула. Я завел мотор, и машина осторожно двинулась с места, преодолевая лужи и потоки воды на дороге. Видимость была ужасная, дворники едва справлялись. Мы ехали в тишине, нарушаемой только шумом дождя и работой печки, которая пыталась согреть салон.       Лейла сидела, прижавшись к дверце, её волосы прилипли к лицу, а одежда тяжелела от воды. Я бросил на неё быстрый взгляд — она была бледной, губы слегка посинели.       Мы благополучно добрались до нашего дома. Ливень, кажется, немного утих, но небо всё ещё было затянуто тяжёлыми тучами. Я припарковал машину, и мы, выскочив из неё, побежали к подъезду. Ледяные струи воды всё ещё падали с крыш, и мы промокли окончательно.       Дверь в нашу квартиру открылась, и мы влетели внутрь, оставляя за собой мокрые следы на полу в прихожей. От нас капало, пахло мокрой одеждой и ночной свежестью.       — Давай быстрее в душ, — сказал я, скидывая промокшую куртку. — Ты замёрзла до костей. Иди первой, я пока найду что-нибудь сухое.       Лейла кивнула, даже не споря. Она прошла в ванную, а я поспешил в спальню, чтобы взять сухие вещи.       Я вернулся в коридор с полотенцами и сухой одеждой. Из ванной уже доносился шум воды. Я остановился, прислушиваясь. Шум воды. И тишина. Не было плача, не было криков. Просто тишина, которая после всей ночной бури казалась невероятным благословением.       Вода в душе стихла. Дверь приоткрылась, и Лейла вышла. В полотенце, обмотанном вокруг головы, и в моём большом, сухом халате, который я ей приготовил.       — Моя очередь, — сказал я, беря свои вещи.       Она кивнула.       — Иди. Я пока чай сделаю.       Я вошел в ванную. Горячий душ смывал с меня усталость, холод и остатки напряжения. Я стоял под струями воды и думал о Лейле. Моя жена. Моя неповторимая, сумасшедшая, любимая женщина. И я знал, что с ней я справлюсь со всем. Со службой, с переездом, с новым госпиталем, с трудностями. Со всем. Потому что мы — вместе. И это самое главное.