Эхо прошлого

— Это правда? — маленькая Кларисса удивлённо распахнула глаза, устроившись на коленях у дедушки. Голос её был тихим, но в нём звучала неподдельная жажда знаний. — Конечно, правда, — ответил он с мягкой улыбкой, облокотившись на кресло. Вечерний свет из окна ложился на его лицо, подчеркивая морщины у глаз — те самые, что появлялись, когда он смеялся.  — Тёмные маги были всегда и будут. Мир не может существовать без тьмы, как не может без света. Но одно важно, Кларисса… — он наклонился к ней ближе. — Пообещай дедушке, что никогда не примешь зло. Кларисса всерьёз кивнула так, что локоны подпрыгнули. — Конечно! Я стану мракоборцем! Вот увидишь, дедушка! — Обязательно, — тихо засмеялся он и погладил её по волосам. — Увижу и буду гордиться. Из кухни донёсся аромат свежего хлеба и тушёных овощей. Мать, поставила на стол блюда и позвала мужа. Вскоре они начали трапезу без отца Клариссы, так как тот сказал что присоединится позже. Они собралась за круглым дубовым столом — дедушка, мать и маленькая Кларисса, всё ещё сияющая от гордости за свои слова. — Дедушка, — спросила она с набитым ртом, — ты ведь говорил, что у тебя в детстве готовили домашние эльфы? Почему их теперь нет?  Дедушка рассмеялся, кашлянув. — Ах да… были у нас эльфы. Но я отпустил их ещё в молодости, когда стал главой рода. — Он поднял брови, глядя на внучку. — Эльфы — существа разумные, Кларисса. Не дело держать их в рабстве. Да и… — он повернулся к своей невестке, — в то время твоя бабушка готовила отменно. А теперь и твоя мать не хуже. — Немного остановившись, произнёс он с теплом,  — Ванелла, сегодняшняя трапеза просто чудесна. Спасибо, дорогая. Ванелла смутилась, улыбнувшись.  — Рада, что вам понравилось. В этот момент в комнату вошёл отец — высокий, усталый, похоже просидел за рабочим столом долго, чем надо. Он кивнул всем и, усаживаясь, заметил: — Кларисса, не мешай дедушке есть. Сядь отдельно. — Не хочу! — нахмурилась она, обхватив дедушку за шею. — Ему неудобно, Кларисса, — мягко добавила мать. — Ты ведь уже большая девочка. Но дедушка остановил их лёгким движением руки. — Нет, пусть сидит, — сказал он с улыбкой, чуть погладив внучку по плечу. — Пусть. Ешь, Кларисса. Ешь. Вечер прошёл тихо — за разговорами, лёгким смехом и потрескиванием дров в камине. Когда ужин закончился, мать отправила её в свою комнату, чтобы она приготовилась к уроку с мамой, где та учила её писать и читать. Но Кларисса незаметно прокралась в дедушкину комнату. Она любила этот запах — сухие травы, старые книги, тёплый воск свечей. — Дедушка, — позвала она, забираясь к нему на кровать, — а какими были твои родители? Такими же строгими, как мои? — надула губы она нахмурившись. Дедушка тихо рассмеялся. Он стоял перед своим рабочим столом, рассматривая что-то. Но вскоре он обернулся.  — О, нет, дорогая. Твои родители вовсе не строгие, просто любят тебя. А вот мои… — он на мгновение замолчал. В глазах мелькнула тень. — Моя мать была чудесной женщиной, но умерла, когда мне не было и десяти, — сказал он, чуть осипшим голосом. — А отец… твой прадедушка… был человеком принципов. Очень сильных, очень жёстких принципов. Он не верил в жалость. И не менял взглядов, даже когда они приносили боль другим. Кларисса нахмурилась, но не успела спросить. Дедушка уже улыбнулся, будто смахнув грусть. — Но это давно было. А теперь… — он подошел к кровати и вдруг подхватил её на руки. Видно было, что ему это даётся с трудом, плечи дрогнули, но он не подал виду. — А теперь у дедушки есть ты, маленькая ведьмочка. Кларисса радостно рассмеялась, обвивая его руками за шею. — Дедушка, ты пахнешь травами! — Так и должно быть, — ответил он, смеясь. Он прижал её к себе, и она, вдруг подумала, что нигде не чувствует себя так спокойно, как здесь — у него на руках. А за окном, за старым стеклом, мерцали огоньки светлячков — тех самых, про которых он рассказывает до сих пор. ***  Едва Кларисса, всё ещё ощущая привкус недавней обиды, опустилась за стол, рядом с ней тяжело сел Роджер. По его усталому лицу было видно, что день у Капитана Когтеврана выдался изнурительным. Они обменялись молчаливыми кивками, и Роджер, с привычной заботой, тут же взял тарелку, начав наполнять её. — Кларисса, ты точно не передумала? — спросил он, не отрывая взгляда от горки овощей, но в его голосе звучала скрытая надежда.  — Нет, Роджер, — Кларисса выдержала паузу, наблюдая за его сосредоточенным лицом. — Ты наполняешь мне тарелку и сел рядом, чтобы в очередной раз меня переубедить?  Роджер поднял глаза, и его усталость мгновенно сменилась озорством. На его губах заиграла хитрая улыбка. — Не сработало? — Он поставил перед ней полную, аккуратно сервированную тарелку. Кларисса благодарно кивнула.  — Не сработало. Я в жизни не полезу на метлу, — повторила она, но её тон был уже гораздо мягче.  — Может, хотя бы одно занятие? — Роджер наклонился ближе, его взгляд стал убеждающим. — Ты не будешь летать высоко, совсем низко. В любом случае, я добавлю часть, как побороть страх, в свою работу.  — Ну слушай, за одно занятие это невозможно, да и не все смогут, — возразила Кларисса, отодвигая тарелку.  — Ну, и то, какие они ошибки натворят в процессе из-за страха. — Роджер пожал плечами, сосредоточившись на своей тарелке.  — А для чего тебе эта работа? — поинтересовалась Кларисса.  — Ну, я отправлю его в «Ежедневный пророк». А дальше, по их словам, меня могут заметить профессионалы. И уже к концу учебы у меня будет готовое место там... ну, чтобы начать карьеру игрока в квиддич.  — Ты уверен, что они не врали? Всё таки, важна же практическая часть. — Кларисса нахмурилась, глядя на его горящие глаза. — Попробовать-то стоит, тем более, теоретическая часть не менее важна. Роджер пожал плечами, неспешно жуя свою еду и запивая тыквенным соком. Они оба помолчали, и ели молча, пока он не начал задумчиво ковыряться вилкой в запеканке.  — Не ковыряйся, — Кларисса, сама того не заметив, сделала замечание и улыбнулась.  — Второй мамы мне не хватало в Хогвартсе, — Роджер рассмеялся, отложив вилку. — Дома я это и так слышу часто!Перестань! Кларисса улыбнулась ему в ответ. Плохое настроение, принесенное из квиддичного поля, неожиданно быстро рассеялось. Где-то глубоко внутри Клариссы проснулось забытое чувство — будто сама душа захотела расправить крылья. Захотелось вновь ощутить ветер, пронизывающий до дрожи, и понять: умения никуда не делись, просто ждали, когда она снова поднимется. Она кивнула.  — Хорошо. Одно занятие. И то не высоко на метле.  — Серьёзно? Кларисса? Правда? — Роджер широко распахнул глаза, его лицо озарилось чистым, нескрываемым восторгом. Он выглядел так, словно ему подарили Золотой Снитч. — Спасибо большое, большое! — Не сдержавшись, он схватил её руки и крепко сжал в своих, его пальцы слегка дрожали от радости. После этого Роджер превратился в сплошной поток энтузиазма. Увлеченно, жестикулируя и чуть не опрокидывая стакан, он рассказывал, как пройдет это единственное занятие: с чего он начнет, как закончит. Кларисса, глядя на его сияющее лицо, почувствовала тепло. Простое согласие сделало этого парня таким невероятно счастливым. Она осознала, что эта работа значила для него нечто гораздо большее, чем просто учебное задание, — это была ступенька к его мечте. И первая ступенька к тому, что Кларисса поборет свой страх. Тем временем Фред и Джордж стояли у края поля, слушая уже знакомые нотации. Всё звучало так же, как когда-то при Оливере Вуде: Анджелина, уверенная и требовательная, повторяла его слова, раздавая указания и делая замечания каждому. Близнецы обменивались ленивыми взглядами, терпеливо дожидаясь конца разговора. Как только собрание закончилось, они поспешили к раздевалке. Фред первым скинул мантию и уже натягивал рубашку, когда бросил на брата раздражённый взгляд. — Быстрее давай, сколько ещё переодеваться будешь? Джордж, не спеша застёгивая пуговицы, только закатил глаза: — Да никуда твой ужин не убежит, дай хоть переодеться спокойно. — Ты уже час возишься! — буркнул Фред, шагая на месте от нетерпения. — Прошло всего пять минут, — с ленивой ухмылкой отозвался Джордж. Фред театрально закатил глаза и, едва брат закончил, вылетел из раздевалки. На пути к Большому залу он то и дело оборачивался, оглядываясь — не стояла ли где-то Кларисса. Но её нигде не было. К тому моменту, как Джордж догнал его, Фред уже с раздражением потирал затылок. — Она, наверное, устала ждать и пошла без нас, — предположил Джордж. — Это всё из-за тебя, — проворчал Фред. — Пока ты пуговицы свои застёгивал. — Мы и так простояли полвечера, слушая Анджелину, — оправдался Джордж, но Фред, чувствуя себя слегка уязвлённым, но не желая признавать вину Анджелины, тяжело вздохнул и решительно шагнул в Зал. Он уже сформулировал в голове идеальную, едкую, но при этом забавную колкость, которой собирался встретить Клариссу, чтобы выразить своё «обиженное» недовольство и пожурить её за нетерпение. Фред и Джордж вошли в Большой Зал. Ужин был в самом разгаре, гул голосов заглушал стук приборов. Фред быстро сканировал помещение в поисках светловолосой макушки, готовясь отпустить свою колкость. Но его взгляд замер, наткнувшись на стол Когтеврана. Там сидела Кларисса, и рядом с ней, наклонившись и сияя, сидел Роджер Дэвис. Он держал её руки, крепко сжимая их в порыве радости, а Кларисса улыбалась ему в ответ. Выражение лица Фреда моментально изменилось: оно стало жестким, будто маска, внезапно покрывшаяся трещинами. Джордж, увидев сцену, удивленно присвистнул. — Ого, — Джордж поднял бровь. — Этот сердцеед теперь принялся и за Клариссу? — Ну ты и пошутил, конечно, Джордж, — Фред засмеялся, и смех его был явно нервным, хотя губы растянулись в привычной лукавой ухмылке.  — Кларисса на него не ведется. У неё высокие стандарты, ты же знаешь, — быстро проговорил Фред, — Роджер, который чуть ли не со всеми повстречался, вряд ли заинтересует её. Наверное, они просто разговаривают о исследовательской работе.  Он резко обернулся к Джорджу, отбрасывая наваждение. — Пошли за стол, сейчас если из-за тебя я не успею съесть моих любимых десертов, ты получишь!  — Да кто их любит, кроме тебя, — фыркнул Джордж, но последовал за братом. Они сели за стол Гриффиндора. Вокруг царила привычная атмосфера шума и смеха, но моментами Фред бросал быстрые, косые взгляды в сторону стола Когтеврана, замечая, как Роджер увлеченно что-то говорит, наклонившись к Клариссе. Внутри Фреда всё клокотало, будто кто-то взбаламутил воду, и теперь на поверхность всплывали мысли, которых он не хотел видеть. Он не мог понять — отчего именно так колет. Сначала думал, что злость. Потом — раздражение. Но чем дольше смотрел на Клариссу, которая слушала Роджера, тем отчётливее понимал: это не злость. Это — ревность. И от этого становилось ещё противнее, чем от самого Роджера. Он не имел права ревновать. Это было бы нелепо, даже смешно. Они с Клариссой — друзья. Друзья, которые вместе подкладывали жуки в шкафчики слизеринцев, друзья, которые делили шоколадные лягушки и смеялись до слёз в библиотеке. Он знал её давно, лучше многих. Видел, когда она сердилась, когда радовалась, когда прятала глаза, если кто-то говорил ей комплименты. Он пытался объяснить себе происходящее логично. «Я просто беспокоюсь. Просто не хочу, чтобы она вляпалась. Роджер — бабник, и я это знаю. Вот и всё. Это просто чувство ответственности». Но это “всё” не успокаивало. Оно звучало как плохая шутка, как оправдание, в которое не веришь даже сам. В голове всё время всплывали обрывки: «Почему она не отдёрнула руки?» «Почему позволила ему так близко сидеть?» «Почему вообще он рядом, а не я?» Он сидел за столом и чувствовал, как сердце бьётся быстрее, чем нужно. Всё внутри будто кричало — но голос этот был беззвучен. Фред Уизли, который смеётся над всем на свете, не знал, как справиться с тем, что не шутка. После ужина, близнецы догнали Клариссу в пустом коридоре и окликнули её. Кларисса, остановившись  повернулась к близнецам. В свете факелов её светлые волосы казались ореолом, но глаза были холодные. — Почему нас не подождала? — Фред, не дожидаясь, выпалил первым. Его голос был натянутой струной, готовой лопнуть. Он хотел начать с шутки, но получилось лишь обвинение.  — Ага, он так сильно торопил меня, думая, что ты всё ещё ждёшь, — поспешно вклинился Джордж, пытаясь разрядить атмосферу, не глядя на брата. Кларисса ответила, и в её голосе звенел едва уловимый, осколочный лёд.  — Если честно, совсем не хотелось ждать. Просто ваш «приватный» разговор, казалось, будет длиться целую вечность. Фред поймал этот укол, направленный, очевидно, на Анджелину, но задевший его. — Да брось, ты обиделась за это? За командную стратегию?  — Кларисса, ты же знаешь, у нас нет секретов от тебя, — успокаивающе сказал Джордж. — Мы бы всё равно рассказали, о чём вообще был этот разговор.  — Не обижалась я, — Кларисса натянуто улыбнулась и отвела взгляд в сторону. Фред моментально узнал, она врёт. Напряжение Фреда, однако, было на пределе. Он не мог забыть картину за столом Когтеврана. Его глаза вспыхнули.  — Тогда что этот ублю… точнее, Роджер, делал рядом с тобой?  Ты же говорила, что отказалась от его исследовательской работы, — Фред сделал шаг вперёд, его скрещённые руки показывали крайнюю степень недовольства.  — Он смог меня уговорить на одно занятие, я решила сесть на метлу. — Кларисса пожала плечами. Для Фреда это было подобно удару молнии. Он словно споткнулся на её словах. Не убедили ни мольбы, ни дружба, ни годы общих воспоминаний, а какая-то мимолетная просьба. Сердце его забилось тяжело и гулко, словно барабан перед казнью. — Серьёзно?! — Голос Фреда прозвучал низко и глухо, вибрируя от неверия. — Ты же говорила, что после того случая ни за что больше не сядешь на метлу! И даже когда мы вдвоем с Джорджем умоляли и буквально чуть ли не целовали твои ноги, ты отказалась! А Роджеру хватило всего нескольких улыбок?! Вина Клариссы сгорела в огне моментального раздражения. Она почувствовала, что её принуждают к объяснениям, которых она не заслужила. — Это касается его будущего, поймите! — Её голос звенел, полный защиты. Джордж шагнул вперёд, пытаясь стать живым барьером между ними, но было поздно. Фред взорвался. Его лицо потемнело от ярости.  — Кларисса, скажи честно, этот мерзкий ублюдок, который бегает за каждой юбкой, понравился тебе?!  — Фред! — Кларисса вздохнула, и этот вздох прозвучал, как предвестник бури.  — Не смей называть его мерзким. Он мой друг! И я точно знаю, что ни он, ни я не заинтересованы в отношениях. Ему нравится другая!  Фред фыркнул с таким презрением, что это прорезало тишину коридора.  — Такому отбросу одновременно понравятся все девушки! — Его голос был полон яда, которым он пытался отравить её чувства. Джордж, бледный, попытался вмешаться: — Фред, переста... Но Кларисса не дала ему закончить. Гляда Фреду прямо в глаза, она: — Какое вообще это имеет к тебе отношение?! — Это был не крик, а раскат грома. — Нравлюсь я ему или нет — это не твое дело! Какое?! Фред вскинул голову. Гнев, ревность и обида слились в один пылающий вихрь.  — Я твой... близкий друг между прочим! И я не хочу, чтобы ты повелась на его сладкие словечки и обаятельную улыбку, чтобы в конце просто плакать где-то в углу, потому что ему надоело, и он решил, что ему нравится другая!  — Я не понимаю, с чего ты взял, что я заинтересована в нём?! — Кларисса была на грани срыва, но держала эмоции, словно хрупкий сосуд.  — Тогда почему ты защищаешь его прямо сейчас передо мной?!  — Потому что он мой друг!  — А я разве не твой друг?! — То, что ты мой друг, не дает тебе права обсирать других моих друзей! — Кларисса сделала резкий шаг вперёд, приблизив лицо к его. Её карие глаза горели не сдержанной обидой, а чистым, негодующим огнем. — Ещё и нагло передо мной! Ты себя слышишь, Фред?!  — Я говорю факты, а не обсираю, — Фред упрямо сдвинул брови, отказываясь отступать, но его голос дрожал, выдавая внутреннюю борьбу. — И я себя хорошо слышу, а вот тебя не понимаю!  — Почему ты на меня злишься и повышаешь голос?! Фред резко остановился, его дыхание сбилось, как у бегуна, внезапно наткнувшегося на стену. Он не понял, в какой момент потерял контроль, но внутри него неприятно жгло и кольнуло — смесь ревности, обиды и собственного неверия. Его бесило, что этот смазливый мальчишка был рядом с ней, улыбаясь, трогая её руки. Его выводило из себя то, что Кларисса, его Кларисса, решила побороть свой глубокий, укоренившийся страх ради Роджера, когда он годами умолял её об этом. Слова застряли в его горле. Он не мог открыто сказать, что его сердце сжимается от страха потери, от мысли, что этот грязный, самовлюбленный сердцеед, заполучив её внимание, поступит с ней так же плохо, как с другими. Его истинный мотив — собственнический страх, маскируемый заботой, — был слишком уродлив, чтобы его озвучить. Фред отчаянно пытался убедить самого себя, что действует как рыцарь, а не как ревнивец. — Я волнуюсь за тебя! — выдавил он, и это прозвучало куда громче, чем он рассчитывал. — И не хочу, чтобы ты повелась на его внешность!  — Я и не повелась! — Кларисса резко отрезала, её голос был похож на хлыст.  — Повелась! — Фред мотнул головой, его эмоции захлестнули его. — Ты мило болтала с ним, так ещё решила сесть на метлу из-за него! Когда я так отчаянно просил тебя... Ты... Он не успел закончить. В этот момент Кларисса посмотрела на него строго, и вся её сдержанная боль выплеснулась в одном, разрушительном предложении. — Прежде чем «обвинять» меня в том, что я решила сесть на метлу из-за другого, не забывай, что именно из-за тебя я и перестала летать на метле. Тишина обрушилась на коридор, словно заклятие. Для Фреда эти слова были тяжелее, чем удар Блаждера. Весь его гнев, вся ревность, вся искусственная защита — всё в моменте рассыпалось в прах, оставив после себя лишь вакуум и то самое ненавистное, всепоглощающее чувство — чувство вины. Чувство, от которого он бежал с тех самых пор, как та злосчастная шутка отправила её в больничное крыло несколько лет назад. Он не нашёл слов. Его лицо, обычно такое живое и лукавое, превратилось в маску оцепенения. Вина. Это слово пульсировало в висках. Он вдруг увидел всё: её страх высоты, её избегание метлы, и теперь — его жестокость. Он не просто причинил ей боль сегодня, он задел старую, глубокую рану, которая была его работой. «Я — причина. Я, а не он. Я заставил её бояться. И теперь я ревную, потому что кто-то другой, кто не причинял ей боли, может вернуть ей то, что отнял я». Эта мысль была горькой. Ему стало тошно от своей малости. Его рот открылся, чтобы сказать «Прости», но звук не вышел. Он просто стоял, парализованный собственной разрушительной силой. В этот критический момент Джордж, который стоял чуть поодаль, наблюдая за агонией брата и болью подруги, осознал, что их спор перешёл все границы. Он быстро сократил расстояние, встав между Фредом и Клариссой, словно закрывая собой разлом в дружбе. — Всё, — Джордж произнес это твердо, его обычно шутливое лицо было совершенно серьёзным, как у Вуда перед финалом. — Давайте не будем и дальше... Кларисса, извини, что потревожили. Кларисса, которая всё это время неотрывно смотрела на бледное, обескураженное, виноватое выражение Фреда, напоследок перевела взгляд на Джорджа. В её карих глазах читалось глубокое разочарование, но и благодарность за вмешательство. Она резко развернулась, и по тому, как взметнулась и поднялась её мантия, стало очевидно, что она была наполнена яростью и уязвленной гордостью. Она быстро пошла прочь, оставив близнецов в тишине. Джордж подошёл к брату ближе, положил руку на его напряжённое, жесткое плечо. Фред стоял неподвижно, его взгляд был прикован к месту, где только что стояла Кларисса. Он чувствовал, что только что уничтожил что-то очень хрупкое и ценное, и вина, которую он так долго подавлял, наконец, взяла своё. — Фред, слушай, она не винит тебя в этом, — Джордж говорил тихо, ровно, пытаясь вернуть брата в реальность. — Она просто была зла, и это вырвалось. Всё хорошо, вы оба успокоитесь, и наладите отношения. Фред не отвечал. Он стоял, словно был в ловушке собственного разума, в мире, куда Джорджу не было доступа. Его взгляд был пуст, но сознание лихорадочно работало, погружаясь в самую глубину памяти, в то самое, проклятое воспоминание, которое он годами старался запереть на самый дальний засов. Он вспомнил тот случай. Первый курс. Они только учились летать. Как ни странно, у Клариссы получилось первее всех. Она с первого занятия летала превосходно, с такой естественной, непринужденной грацией, что близнецы, признаться, немного ей завидовали. На тот момент они не дружили, лишь были однокурсниками. Между ними царила простая, школьная вежливость, и не более. Близнецы, верные своей натуре, пытались подшучивать над ней, но Кларисса никак не обращала на это внимания, что быстро наскучило. Про себя они называли ее странной, занудой, пытаясь принизить её невольное превосходство. И вот, снова урок Полетов на метлах. Кларисса, даже сев на старую, изъеденную временем школьную метлу, взмыла в воздух с совершенным, почти небрежным мастерством. В это время Фреда одолевала скука, смешанная с желанием произвести впечатление и, возможно, немного подколоть эту невозмутимую девочку. Он, не обговорив план с Джорджем, решил просто подшутить над ней. Эта мысль пришла спонтанно, как вспышка, и он сам не понял, как до этого додумался. Он хотел просто посмеяться, увидеть её замешательство. У него и в мыслях не было повредить Клариссе. Он лишь произнес заклинание, которое должно было сделать метлу «прыгучей», чтобы она слегка подпрыгивала, имитируя норовистую лошадь. Но из-за того, что он был совсем юн, всего лишь на первом курсе, его магия была нестабильной и дикой, а заклинание он произнес с ошибкой. Результат был катастрофическим. Метла сначала просто вздрогнула, будто ожила в руках Клариссы, и едва заметно подпрыгнула. Сначала это показалось забавным — лёгкий толчок, как неудачная, глупая шутка. Но через секунду метлу резко подбросило вверх, выше, чем следовало. Воздух с силой ударил в лицо Клариссы. Удержаться было уже невозможно, она падала. Падала с высоты, которая казалась убийственной, её тонкий силуэт кувыркался в воздухе. Мир на миг перекосился — горизонт перевернулся, небо стало землёй, а земля стремительно выросла прямо перед глазами. Ветер рвал одежду, ударял в лицо, ослеплял. Воздух был тяжёлым, ледяным, будто давил со всех сторон. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи. Внизу — размытая зелёно-коричневая масса, к которой она летела слишком быстро. Она хотела закричать, но из горла вырвался только хрип. В ушах стоял гул, будто сама магия ревела рядом, бессильная остановить падение. И вдруг — вспышка света. Рывок. Такой сильный, что будто вывихнул всё тело. В воздухе хрустнуло — звук был мерзкий, глухой, как ломающееся дерево. Боль обожгла плечо, будто его проткнули раскалённым прутом. Она закричала — не от страха, а от боли, такой резкой, что перехватило дыхание. Тело качнулось, зависло — магия удержала её в нескольких футах над землёй.  Ноги дрожали, взгляд расплывался, пальцы не слушались. Всё казалось далеким: голоса, звуки, даже собственное сердце. Эта была преподавательница, мадам Трюк, которая спасла её магией, выпустив из палочки сноп красных искр, замедляя падение. Но даже её мастерство не смогло полностью остановить падение до безопасного уровня. Кларисса, хоть и замедленная в воздухе, одной стороной тела коснулась земли с глухим, страшным звуком. Фред даже не сразу понял, что произошло. Секунду назад он хохотал, показывая Джорджу, как метла “всего-то чуть” дёрнулась под чарами. А потом смех застрял в горле. Нет… — выдох сорвался сам собой. Внутри всё сжалось. Страх, вина, беспомощность — всё смешалось в одну тупую, тяжёлую боль. И раздался крик. Пронизывающий, ужасный крик боли, страха и шока, который, казалось, пронзил насквозь всё поле. Этот звук выжег в Фреде чувство вины. Он стоял, оцепенев, но когда профессор подбежала к упавшей девочке, Фред, спотыкаясь, рванул за ней. Сзади бежал Джордж, который, осознав ужас произошедшего, был бледен как полотно. Увидев эту сцену — Кларисса, свернувшаяся на траве, её рука, прижатая к плечу, и неестественно вывихнутое, торчащее плечо — Фред окончательно окаменел. Это было не смешно. Это было ужасно. Это был его грех, его необдуманная шутка, ставшая трагедией. Джордж, почувствовав, что брат провалился в безмолвную пропасть вины, слегка дёрнул его за рукав мантии, пытаясь вырвать из цепких лап прошлого. Фред, словно очнувшись ото сна, резко моргнул. Он хотел улыбнуться — той своей лукавой, беззаботной улыбкой, чтобы показать Джорджу, что всё у него под контролем, но эта привычная маска не налезала, треща по швам. Его лицо было бледным и напряжённым. Внутренний мир Фреда был хаосом. Слова Клариссы «именно из-за тебя я и перестала летать» — звучали в его голове, как набат, заглушая всё. Он не просто вспомнил тот случай, он ощутил его физически, как удар при падении. Он видел своё юное, глупое лицо, слышал пронзительный крик боли, а затем — тишину и вид её неестественно вывихнутого плеча. Вина была не просто чувством; она была тяжёлой, холодной цепью, сковавшей его изнутри. Он чувствовал себя самым мерзким, самым безответственным существом. Его бесило, что он так легко поддался ревности, которая и вовсе не имела права на существование. Он ведь просто друг. И этот друг нанёс ей самую глубокую рану. Фред чувствовал, что заслуживает не просто наказания, а изгнания. Чувство вины было настолько всеобъемлющим, что вытеснило даже ревность. Фред, не в силах больше выносить эту эмоциональную пытку, произнёс первое, что пришло в голову, лишь бы сбежать. — Пойдём уже, — его голос был сухим, чужим и звучал с непривычной резкостью. — Я хочу спать. Джордж хотел остановить его, напомнить, что у них сейчас наказание. Но, глядя на опустошённое лицо брата, Джордж понял, что Фред не в состоянии даже завязать шнурки, не говоря уже о классификации свитков. Джордж проглотил слова о наказании и, решив взять всё на себя, сказал: — Фред... ты иди спать, я скоро вернусь. Фред не ответил. Он просто, как автомат, пошел в сторону башни Гриффиндора, полностью забыв о наказании, о профессоре, обо всём, что не касалось его вины. Его мир сузился до одного болезненного воспоминания. Джордж, тяжело вздохнув, направился к кабинету Минервы Макгонагалл. Он постучал, и суровый голос пригласил его войти. — Мистер Уизли, вы опоздали. И где ваш брат? — Профессор Макгонагалл сидела за столом, строгая, как всегда, скрестив руки на груди.  — Профессор, я прошу прощения за опоздание, — Джордж постарался говорить максимально серьезно и уважительно. — И Фред... он не сможет сегодня прийти. Макгонагалл прищурилась, её взгляд пронзал. — Мистер Уизли, я терпеть не могу пустые отговорки.  — Нет, профессор. Это... это сложнее, — Джордж глубоко вдохнул. — У нас произошла очень сильная ссора с Клариссой, из-за инцидента который произошел в первом курсе. Вы помните ту травму...  Макгонагалл, чьё лицо обычно было непроницаемым, слегка изменилась в лице. Она помнила.  — Ему нужно время. Я прошу вас, позвольте ему сегодня отдохнуть. Я выполню его часть наказания.  Макгонагалл долго смотрела на него, взвешивая правдивость его слов. Видя непривычную, почти отчаянную серьёзность Джорджа, она смягчилась.  — Хорошо, мистер Уизли. Сегодня я сделаю исключение. Идите. Выполните свою часть. Наказание Джорджа состояло в классификации старинных свитков. Это была работа, требующая предельного терпения и сосредоточенности. Он сидел в тихом кабинете, разбирая ветхие пергаменты по эпохам и категориям, стараясь не думать о крике Клариссы, который, как он знал, сейчас звенел в ушах его брата. Внутренне Джордж чувствовал себя виноватым за своё молчание во время ссоры. Он должен был остановить Фреда, должен был вмешаться раньше. Эта монотонная работа, требовавшая внимания, была для него своего рода эпитимьей, искуплением за то, что он не смог защитить ни брата от его худших порывов, ни подругу от боли. Когда Джордж, наконец, зашёл в их общую комнату, была уже глубокая ночь. Фред уже спал. Он лежал, свернувшись калачиком под одеялом, его дыхание было глубоким, но неровным. Джордж, к своему огромному облегчению, даже обрадовался этому внутри. Он боялся, что Фред будет бодрствовать, мучаясь мыслями. Джордж подошел к своей кровати, его сердце было тяжело. Он, конечно, волновался и за Клариссу, ведь жертвой в этой ситуации была она. Он прекрасно понимал, что Фред поступил низко. Джордж собирался утром поговорить с ней, выступить в роли посредника, чтобы сгладить последствия этого эмоционального взрыва. Но сейчас брат для него был на первом месте. Он тихо лег, зная, что ему придётся быть опорой для Фреда, пока тот не разберётся со своими темными призраками прошлого. Тем временем у Клариссы: Девушка шла так быстро, что её мантия вихрилась за спиной, а сердце колотилось в груди не от обиды, а от физического напряжения. Она чувствовала, что ей не хватает воздуха, словно она бежала марафон. Наконец, у поворота в коридоре, ведущем к лестнице Когтеврана, она остановилась. Она в буквальном смысле прислонилась к холодному камню стены, пытаясь отдышаться. Медленно, тяжело выдохнув, она сползла на пол. И тут её прорвало. Она заплакала. Негромко, без истерики, без всхлипов, привлекающих внимание. Это были тихие, горькие слёзы,которые текли просто потому, что выносить всё это стало невыносимо тяжело. За один этот день она испытала такой спектр чувств — от колкой ревности на поле до опустошающей вины и жгучей обиды сейчас — что её эмоциональные резервы полностью истощились. Она злилась на Фреда. Ярость была холодной и направленной: Почему он лезет к ней с «обвинениями»? Почему он повышает на неё голос? Она не его собственность, не его младшая сестра, чтобы он указывал ей, с кем дружить и с кем садиться на метлу. «Я не давала ему такого права!» — эта мысль была чёткой и непоколебимой. Затем возник более коварный вопрос: Это была ревность? Если это ревность, то почему Фред никогда не давал ей повода думать о нём как о ком-то большем? Он всегда твердил, что он уж останется один, чем будет с Клариссой, и, хоть всё это было шуткой, её это немного задевало, оставляя неприятный осадок. Тот же Джордж, её другой близкий друг, никогда так не шутил, сохраняя границу. Почему Фред вообще разозлился на то, что она хотела сесть на метлу по просьбе другого, если он сам и виноват в том, что она начала бояться высоты? В этом была невероятная, почти садистская несправедливость. «Если ревнуешь, почему не скажешь это в лицо? — думала она, вытирая слёзы. — Даже если не хочешь признавать — зачем было повышать на меня голос, используя мою травму как оружие?» Она же не устроила истерику, из-за того что он обнимался с Анджелиной. Она и не имела права на это, потому что их отношения были четко определены — дружба. И Фред не имел права устраивать сцены. Его поведение было проявлением двойных стандартов и эгоизма, замаскированного под "заботу". Кларисса всхлипнула, вздрогнула и, прислонившись к стене, медленно встала. Встав, она почувствовала себя опустошённой, но голова начала работать яснее. И тут пришло второе, более мягкое, но не менее мучительное чувство — чувство вины. Она вспомнила лицо Фреда в момент, когда она произнесла слова о метле. Его остекленевшее, измученное лицо, на котором проступила чистая, невыносимая вина. «Может, не стоило ему напоминать?» — эта мысль осела в ней тяжёлым грузом. — Я же знала, как сильно он винит себя в этом. Я знала, что он носит это в себе годами. И самый ужасный вопрос: «Зачем я простила его, если в итоге вот так, в пылу ссоры, напомнила ему про его ошибку? Я поступила не лучше, чем он, использовав его самую большую боль против него самого». Эти мысли оседали внутри, как ядовитый туман, но тут же натыкались на сопротивление: «Нет. Он сам заставил меня это сказать. Он довёл меня до точки. Он не имел права поднимать эту тему и обвинять меня в том, что я поддалась обаянию Роджера. Мой выбор — это только мой выбор. А его вина — это его груз. И то, что я напомнила ему о ней, было всего лишь самозащитой». Она чувствовала себя разорванной между обидой на Фреда и виной перед Фредом. Но, приняв решение, она выпрямилась. Она должна была двигаться дальше, чтобы уйти от этого места и этих воспоминаний. Она не могла позволить себе здесь сидеть и разваливаться на части. Обдумывая произошедшее, чувствуя, как стихает боль от ссоры, но остаётся тяжёлый осадок вины и обиды, Кларисса медленно поднялась по винтовой лестнице в башню Когтеврана. Её шаги были нерешительными, голова опущена. На выходе, возле дубовой двери, которую охраняла загадка, сидела Полумна Лавгуд. Она была погружена в чтение своего журнала «Придира», держа его вверх ногами, как обычно, и выглядела невозмутимо, словно сидела не в холодном коридоре, а на солнечном лугу. Услышав шаги, она подняла голову. Её большие, светло-голубые глаза, всегда немного затуманенные, устремились на Клариссу. — Полумна? Чего сидишь одна? Где остальные? — Кларисса удивилась.  — Они уже отгадали загадку и зашли, — Полумна пожала плечами, и её светлые, соломенные волосы качнулись. — Я говорила им, чтобы мы тебя подождали, но Мариэтта сказала, что просто послушает загадку, и до твоего прихода будем перебирать варианты ответа. Полумна немного помолчала, её взгляд, обычно рассеянный, сфокусировался на лице Клариссы, мгновенно заметив красноту вокруг её носа и влажный блеск карих глаз. Но она тут же отвела взгляд, не настаивая. — Загадка оказалась лёгкой, они все зашли. Я решила подождать тебя, чтобы не отгадывать загадку одна. — Полумна улыбнулась своей неповторимой, мечтательной улыбкой, которая всегда казалась немного отстранённой от реальности, но при этом невероятно искренней. Кларисса, которая до этого чувствовала себя ужасно одинокой, услышав такую самоотверженную преданность от подруги, растрогалась до глубины души. Все обиды и боль от ссоры с Фредом внезапно отошли на задний план. Она шагнула вперёд и крепко обняла Полумну. — Но я же могла задержаться, — тихо произнесла Кларисса, пряча лицо в светлых волосах подруги. — Ты же знаешь, когда я с близнецами, я долго задерживаюсь. Полумна обняла её в ответ с неожиданной для её хрупкости силой.  — Могла. Я и начала думать, что ты правда пошла с ними вытворять что-то. Но потом решила, что должна дождаться. — Спасибо, — тихо, почти сдавленно, произнесла Кларисса, ещё крепче обнимая подругу. В этот момент Полумна была для неё спасительным якорем. Они отстранились. Полумна снова посмотрела на неё своими большими, широко распахнутыми глазами. — Кто тебя расстроил? Ты плакала, — констатировала она фактом, без осуждения или любопытства. Девушка тут же отмахнулась, пытаясь изобразить небрежность.  — Нет, что ты. Просто в глаза что-то попало. Полумна смотрела внимательно. Она видела, что Кларисса врёт, но решила отпустить ситуацию, потому что поймала тонкое ощущение нежелания говорить. Полумна никогда не давила. — Хорошо, — тихо сказала она. — Главное, берегись нарглов. Они любят цепляться к людям, когда у человека плохое настроение и уязвимость. Кларисса невольно улыбнулась. Эта причудливая фраза мгновенно рассеяла остатки напряжения.  — Хорошо, обязательно. Я буду начеку. Полумна одобрительно кивнула. Затем она постучала в дверь, услышав загадку, они недолго думая отгадали её и вошли в общую гостиную. Полумна, тепло попрощавшись, ушла к себе. К сожалению Клариссы, они не были соседками по комнате, что расстраивало её до сих пор. Их близость была особенной. Эта милая мечтательница, вечно отстраненная от мира, буквально стала тихой, надёжной опорой для Клариссы с самого первого курса. В мире, где царила суета близнецов, громкие шутки и эмоциональные качели, Полумна была островком спокойствия. Кларисса помнила, как в детстве, когда ей было страшно или грустно, она иногда ложилась вместе с Полумной в её кровать в её комнате, просто чтобы заснуть рядом с ней. Рядом с ней было так спокойно. Полумна никогда не задавала лишних вопросов, не осуждала, не требовала объяснений. Она просто была рядом, читая свой «Придира» или смотря в потолок, и это присутствие было целительным, как бальзам. Отмахнувшись от мыслей, чьи острые углы сгладила Полумна, Кларисса наконец-то обрела силы, чтобы зайти в свою комнату. Она толкнула дверь. Чжоу Чанг, её соседка по комнате, стояла у своего сундука, разбирая свежеприсланные вещи. Увидев Клариссу, она обернулась и тепло улыбнулась, её волосы, цвета воронова крыла, скользнули по плечам. — Ты что-то задержалась, — заметила Чжоу, но в её голосе не было упрека, только легкое любопытство. — Ах, да... я с Полумной просто простояла перед входом, — Кларисса ответила не сразу, стараясь скрыть дрожь в голосе. Чжоу кивнула, возвращаясь к своему занятию. Она вытащила из сундука толстый свитер. — Мама прислала одежду потеплее, всё-таки начинает холодеть.  — Это да, — сказала Кларисса, опускаясь на свою кровать с ощущением внезапной, острой усталости. — Мне отправят, наверное, скоро.  — И побыстрее бы, — Чжоу повернулась, в её взгляде сквозила забота. — Утром и вечером холодно, не простудись. Если что, пока что возьми и мои вещи.  — Спасибо, — Кларисса улыбнулась. Сказав это, она начала медленно расплетать косичку, которую Фред дразнил "школьной прической". Распустив волосы, она глубоко выдохнула, словно сбрасывая с себя тяжесть, и начала раздеваться, чтобы надеть пижаму. — Почему молчишь? Что-то произошло? — Чжоу наконец закончила складывать свитера, подошла ближе и посмотрела на Клариссу. Но её взгляд сначала, мимолетно, прошелся по телу Клариссы, прежде чем подняться к глазам. Чжоу улыбнулась — легкой, озорной улыбкой. Кларисса, мгновенно смутившись, постаралась закрыться руками, а потом, чтобы разрядить неловкий момент, кинула в Чжоу подушку. — Не смотри! — она захихикала, и Чжоу тоже рассмеялась, поймав подушку. — О чём мне говорить? — спросила Кларисса, надевая верхнюю часть пижамы, чувствуя, как тепло разливается по щекам. Чжоу положила подушку на кровать.  — Ну, наверное, о том, что ты сегодня и в обед, и в ужин сидела с Роджером? Кларисса демонстративно закатила глаза, надевая теперь уже штаны пижамы.  — О, господи, почему все к этому прицепились? Чжоу подняла бровь, наклонив голову.  — Все?  — Точнее, нет, не все. Просто... — Кларисса запнулась. — Разве это так заметно?  — Заметно? Конечно! — Чжоу всплеснула руками. — Все младшекурсницы сейчас обсуждают тебя, что он крутится вокруг тебя.  — Ничего такого, — Кларисса принялась расчесывать волосы, пытаясь придать лицу максимально небрежное выражение. — Я решила помочь ему с исследовательской работой.  — Неправда, — Чжоу уверенно скрестила руки на груди.  — Что, почему? — Кларисса остановила расческу.  — Разве он не будет писать про то, как развивать новичку навыки в игре? — спросила Чжоу, нахмурившись, словно проверяя её.  — Ага, — ответила Кларисса, снова принимаясь за волосы.  — Но я тебя вообще не видела на метле! — Чжоу внезапно выпрямилась. — Так, ты сама говорила, что боишься высоты! Кларисса замерла с расческой в руке. На её лице появилась неловкая, виноватая улыбка, которая окончательно выдала её. — Ааа... — протянула она. — Я решила побороть страх и посмотреть, что из этого получится. Чжоу удивленно смотрела на неё, её тёмные глаза расширились от изумления. Она быстро, даже резко, села рядом с Клариссой на кровать, игнорируя разделявшее их пространство. — Ты серьезно? Ты решила снова сесть на метлу?! — В голосе Чжоу звучало не только удивление, но и искреннее восхищение. — Можно я буду участвовать в вашем занятии? Хотя бы минут десять!  — Что, почему? — Кларисса от неожиданности подалась назад, удивившись тому, как быстро Чжоу села рядом.  — Хочу увидеть тебя на метле! До этого я тебя только представляла! — Чжоу схватила Клариссу за руку, её глаза сияли. Кларисса, неловко смущаясь от такого внимания, улыбнулась. Слова Фреда всё ещё жгли, но это восхищение Чжоу немного подсластило горькую пилюлю.  — Я не знаю когда, и если Роджер разрешит... то, конечно, да. Чжоу быстро обрадовалась и легонько обняла её в ответ. — Возможно, в субботу, послезавтра. В тот день он забронировал поле на целый день, чтобы команда Когтеврана потренировалась, — сказала Чжоу. Настроение в комнате стало теплым и непринужденным. После этого Чжоу начала рассказывать о своем дне, о занятиях, о последних сплетнях, которые успели дойти до Когтеврана. Разговор неизбежно коснулся Гарри Поттера, и Чжоу, говоря о нем, явно смущалась — её щеки розовели, а взгляд становился мечтательным. Но она быстро переводила тему, будто боялась раскрыть свои чувства. Она также упомянула Седрика Диггори, который, по её словам, казался заинтересованным в ней. Кларисса старательно слушала, кивала, вставляла редкие замечания, но её мысли всё время возвращались к Фреду. Ни очарование Чжоу, ни слухи о Гарри не могли отвлечь её от той разрушительной сцены у дверей Зала. «Интересно, что он делает сейчас? Он на наказании? — эта мысль кольнула её, словно игла, наполненная ядом вины. — Как он справляется с классификацией этих скучных старинных свитков?» Она представила его лицо: не лукавое, а мрачное, сосредоточенное на пергаменте, и почувствовала острый, ноющий укол вины. Ссора была необходима, чтобы остановить его обвинения и его ревность, но она выбрала самое болезненное оружие. Ей не стоило напоминать ему о той ошибке на первом курсе. Для него это было не просто воспоминание, а клеймо. «Вдруг он не будет спать всю ночь из-за переживаний, снова и снова переживая тот момент, когда я упала?» — эта мысль была самой мучительной. Зная Фреда, она понимала, что он сейчас не просто сожалеет о ссоре, а копается в своём прошлом, подвергая себя эмоциональной пытке. Она почувствовала себя жестокой и несправедливой. Она была его другом, его союзником, а теперь, когда он показал свою уязвимость (пусть и через уродливую форму ревности), она ударила его в самое больное место. Её слова были точными, но безжалостными. «Я знаю, почему он так себя вел. Он испугался, что Роджер легко сделает то, что не смог сделать он сам — вернуть мне радость полета. Он испугался, что моя радость станет доказательством его вины». «И почему он так на меня набросился? Потому что он боится, что я найду кого-то, кто не сломает меня, как он? — Кларисса вздохнула. — Или, что еще хуже... он просто боится, что я найду кого-то лучше него?» Это была опасная, запретная мысль, которую она тут же отбросила. «Нет, он просто близкий друг, который не хочет, чтобы я пострадала. Но его ревность была такой уродливой...» Ей хотелось сейчас же спуститься в Башню Гриффиндора, и сказать, что она не винит его. Что она простила его давным-давно, и её страх — это её личная борьба. Но гордость и свежая обида, вызванная его безосновательной агрессией, удерживали её. Она чувствовала себя подвешенной между двумя Фредами: Фредом-другом, который заслуживал прощения, и Фредом-ревнивцем, который заслуживал, чтобы его оставили в покое. Её мысли, словно бурная река, неслись, пока её сознание не стало слишком тяжёлым, чтобы их контролировать. — ...и поэтому профессор Флитвик сказал, что это было чистое везение. Ты меня слышишь? — Чжоу наклонилась, мягко касаясь её плеча. — А... прости, Чжоу, — Кларисса вздрогнула, возвращаясь в реальность. — Если честно, я ужасно устала. Я хочу поспать. Чжоу, мгновенно уловив её состояние, кивнула с пониманием и заботой. — Хорошо. Закончу рассказывать тебе завтра. Спокойной ночи. — Обязательно, — Кларисса улыбнулась ей. — Спокойной ночи. С этими словами Кларисса удобно устроилась в кровати, натянув одеяло до подбородка. Чжоу выключила свет, и комнату окутала бархатная темнота. Хоть Кларисса и думала о Фреде, о его вине, о своей резкости и о его одиночестве в эту ночь, усталость нахлынула, как густой, усыпляющий туман. Накопленное за день эмоциональное напряжение, ссоры, смущение, растроганность от Полумны — всё это требовало покоя. Мысли о Фреде мгновенно утонули в этом тумане, и она моментально уснула, погрузившись в глубокий, целительный сон. На следующий день, несмотря на наступивший покой после сна, день начался нудно. Клариссе не хотелось вставать. Тяжесть пережитой накануне ссоры с Фредом, смешанная с поздним отходом ко сну, пригвоздила её к постели. Эмоциональное истощение требовало покоя. Чжоу Чанг, однако, была неумолима. Она всё-таки смогла разбудить Клариссу, действуя мягко, но настойчиво. — Вставай, Кларисса. Сейчас завтрак! — увещевала Чжоу, поправляя свою идеально выглаженную мантию. Кларисса, однако, лишь застонала, натягивая одеяло на голову.  — Я пропущу, Чжоу. Я не голодна, — её голос звучал глухо. Чжоу была против. Она давила на неё, настаивая на важности режима. — Ты не можешь пропускать завтрак. Тебе нужны силы! Сегодня две сложные пары! Но, увидев, что у Клариссы нет никакого желания, и заметив остатки ночной тревоги в её карих глазах (хотя Чжоу не знала истинной причины её печали, списывая это на обычную усталость), она решила не продолжать давить. Напор сменился тихой заботой.  — Хорошо. Но поешь хоть что-нибудь позже. Кларисса, наконец, поднялась. Чжоу не было в комнате. Тело казалось тяжёлым и непослушным. Она направилась в ванную, чтобы смыть остатки ночной тревоги. Умывшись холодной водой, она пошла в душ. Она провела там почти целый час, и это время стало для неё терапией. Горячие струи воды обрушивались на неё, словно водопад, смывая не только сон, но и эмоциональный осадок от ссоры с Фредом. Она стояла под кипятком, и её мысли были такими же обжигающими. «Я была слишком резка. Я не должна была использовать его самую большую боль против него. — Вина накатывала волнами, смешиваясь с паром. — Он, конечно, был неправ, когда накинулся на меня с этой нелепой ревностью, но я ударила его в самое уязвимое место. Я ударила его в его старую вину». Она чувствовала себя подлой. Фред всегда, несмотря на его шутовство, был для неё стеной, а она пробила в этой стене огромную дыру. Она вспомнила ужас в его глазах, когда она произнесла эти слова. Это был не гнев, а шок, боль и безграничное осознание своего проступка. Он снова себя ненавидит. «Теперь он, должно быть, думает, что я никогда его не прощу, что всё это время я таила обиду. Но это неправда! Я простила его давно! Я люблю его, как друга. Почему же я не смогла просто промолчать или защититься другим способом?» Её сердце тяжело сжималось. Она хотела, чтобы вода смыла не только вину, но и обиду. Струи воды уносили прочь и остатки страха, который она собиралась преодолеть с Роджером. Странно, но именно ссора с Фредом придала ей сил. Если она смогла пережить такой эмоциональный шторм, то сможет пережить и полёт. «Я сделаю это не для Роджера и не против Фреда. Я сделаю это для себя». Эта решимость была единственным светлым чувством в этом хаосе. Долгий ритуал помог ей успокоиться, вернуть себе ясность мысли и, наконец, поднять настроение. Она чувствовала себя очищенной и эмоционально обессиленной. За полчаса до первой пары — Травологии — она вышла, окутанная облаком пара, и направилась в комнату. С помощью волшебной палочки она быстро высушила свои светлые волосы и выпрямила их. Кларисса собиралась заплетать свою обычную аккуратную косу, но пряди, видимо, чувствовали её вчерашнее волнение и никак не хотели слушаться. В итоге она решила оставить волосы распущенными, они лежали золотистым водопадом по плечам. Время до урока ещё было. Она села на кровать и начала проверять в сумке, что забыла, а что нет: учебник по Травологии, перчатки из драконьей кожи, перо. Перепроверив всё, она взяла на всякий случай резинку для волос, чтобы пряди потом не мешались во время работы с растениями. Перед самым выходом из комнаты, она посмотрела в зеркало. Выглаженная форма, глаза не опухшие, улыбка на месте (пусть пока и немного натянутая, но вполне убедительная), светлые волосы тоже были прекрасными. Невольно улыбнувшись своему отражению, словно давая самой себе тихое обещание, что всё будет хорошо, она вышла из комнаты, а затем и из гостиной Когтеврана. Она быстро направилась в теплицу номер три. Она пришла рано: там никого не было, даже профессора Стебль. Устало выдохнув, Кларисса не знала, чем себя занять в одиночестве, и начала рассматривать экзотические растения, вдыхая влажный, землистый воздух. Постепенно теплица начала наполняться учениками. Вскоре зашла Полумна. Увидев Клариссу, она улыбнулась своей невероятно теплой улыбкой и уверенно подошла к ней, держа что-то в руках. — Чжоу сказала, что ты не хотела на завтрак, — Полумна протянула ей свежее, блестящее красное яблоко и большую, сдобную булочку. — До обеда ещё три часа и два занятия, с голодным желудком не сможешь нормально сконцентрироваться. Если не хочешь сейчас есть, поешь потом, но обязательно до обеда.  Полумна улыбнулась. Кларисса, тронутая этой проявленной заботой, взяла еду, положила её в сумку и искренне улыбнулась подруге.  — Спасибо, Полумна. Ты просто спасительница. Напряжение в теплице было осязаемым, несмотря на влажный воздух и аромат мандрагор. Кларисса, только что ощутившая теплоту дружбы от Полумны, снова почувствовала, как её внутренний покой нарушается. Она услышала их смех. Услышала этот знакомый, оглушительный, гармоничный хохот, который всегда означал, что близнецы Уизли вошли в теплицу. Её сердце совершило нервный кульбит, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Она невольно, как зачарованная, посмотрела в их сторону. Они выглядели так, как всегда: растрёпанные, весёлые, абсолютно невозмутимые, словно вчерашний эмоциональный шторм был лишь сном. Их глаза встретились. Фред заметил её взгляд. Его лицо мгновенно изменилось: привычная весёлость исчезла, уступив место мягкой, виноватой улыбке. Он поднял руку, чтобы поприветствовать её, этот жест был не столько шутливым, сколько просящим о прощении, словно белый флаг, поднятый после битвы. Кларисса почувствовала, как румянец заливает её щёки, а потом резко сходит, оставляя холод. Она могла кивнуть, улыбнуться в ответ, показать, что она не держит зла. Но она быстро, инстинктивно, отвернулась. Она сама не поняла, почему. Это было не желание продолжать ссору, а смущение, смешанное с чувством неловкости и защитной реакцией. Она чувствовала, что простое "привет" после таких разрушительных слов будет странным, даже лицемерным. Ей нужно было больше времени, чтобы переварить его вину и свою собственную жестокость. Её тело, её нервы просто не были готовы к такому быстрому примирению. Если бы она сейчас заговорила, её голос мог дрогнуть, и она не могла этого допустить. *** Утро для Фреда началось с ощущения пустоты и гнетущей, давящей тяжести. Проснувшись, он уже чувствовал, что внутри что-то сломано, и это было не просто похмелье. Ему было физически тошно от самого себя, от своей памяти и от своей несдержанности. Единственной мотивацией, которая заставила его подняться с кровати и надеть мантию, было навязчивое желание увидеть Клариссу и извиниться. Это стало его императивом, его единственной задачей на день. Он чувствовал, что должен получить от неё хотя бы кивок, чтобы доказать себе, что он не монстр. Умывшись с Джорджем, они, по привычке, шутили, но для Фреда это было механическое воспроизведение роли. Он изо всех сил старался вести себя как обычно, натягивая на себя маску беззаботного близнеца, чтобы Джордж не начал свой мучительный, братский допрос. Он подразнил Анджелину; она сначала смотрела на него осуждающе, но потом, не удержавшись, рассмеялась. Этот смех вызвал у Фреда внезапное, почти болезненное тепло. «Хоть что-то стабильно», — подумал он про себя. Вечный смех, вечные шутки. Это был его фундамент, и он цеплялся за него, как за спасательный круг. С Джорджем они пошли на завтрак. Фред до конца ждал Клариссу, но не увидел её. Тревога начала грызть его изнутри с удвоенной силой. — Неужели заболела? — спросил Фред у Джорджа, стараясь придать голосу равнодушный тон, но тревога просачивалась сквозь слова. Джордж пожал плечами. — Возможно, не хотела. Но урок она не пропустит.  — Она и так слабая, — Фред сказал это более резко, чем хотел, — хочет ещё раз упасть в обморок? — Непонятно, — сказал Джордж, а потом добавил, глядя Фреду прямо в глаза: — Нам нужно с ней поговорить.  — Не нам, а мне, — Фред моментально ощетинился. — Обидел её и виноват я. Не надо тянуть одеяло на себя, Джордж.  — Она тоже моя подруга, — спокойно возразил Джордж. — Я тоже должен поговорить и поддержать её. Я был там и молчал. Фред посмотрел на Джорджа. В глазах брата не было упрека, только твёрдое, неизменное дружеское участие. После этого они снова начали шутить между собой, но шутки были тонкие, на грани. Но когда Фред увидел Клариссу в теплице, улыбающуюся Полумне, его весь внутренний мир остановился. Её улыбка была такой искренней, нежной. «Она так мило улыбалась», — пронеслось в голове Фреда. Конечно, она мило улыбалась, она же всегда была милой. — пояснил он себе в мыслях. — Потому что она моя подруга. Вот. Он словно пытался заколотить гвоздями это определение. Внутри кольнуло острое, жгучее чувство, которое он не хотел называть ревностью, а называл страхом потери. « Остальные парни тоже так считают?» — Он быстро отбросил эту мысль, как опасный, токсичный мусор. В этот момент Кларисса посмотрела в его сторону. Фред, не раздумывая, улыбнулся и, подняв руку, помахал ей. Это был отчаянный, неуклюжий жест, призванный стереть вчерашний кошмар, мольба о знаке прощения. Но она быстро, решительно отвернулась. Внутри Фреда похолодело. Его сердце сжалось, словно его окунули в ледяную воду. Это не было похоже на её обычную игру. Это был отказ. Мысль, что она теперь точно его не простит, заполнила его сознание. Ему стало невыносимо. Он почувствовал, как его вина становится реальностью — он потерял её доверие. Профессор Стебль начала расставлять пары для работы, раздавая им большие, колючие кусты. Фреда поставили с Анджелиной. Фред был этому рад — Анджелина всегда отвлекала. Но он был вне себя от зависти, что на пару с Клариссой поставили Джорджа. Во время процесса, когда они пересаживали ядовитые тентакулы, Фред часто дразнил Анджелину, смеясь с её громкой, живой реакции. Но его внутренний взор был прикован к брату и подруге. Джордж и Кларисса работали синхронно, их руки двигались слаженно. Джордж шутил с ней, а она улыбалась. Не так лучезарно, как Полумне, но искренне. Внутри Фреда кольнуло. Это была уже не ревность к Роджеру, а ревность к Джорджу. К брату! Внутри ему стало дурно и отвратительно от самого себя. Он был на грани того, чтобы назвать себя чудовищем. Он будто назло Клариссе, назло своим низменным чувствам, смешил Анджелину так, чтобы она смеялась громко и вызывала взгляды со всех сторон. Он сам не понимал, почему. Может, потому что та смеялась с его шуток, но тихо и мило, а его смех был громким и пустым. Вскоре он догнал Клариссу в коридоре, после того, как она вышла из теплицы. У неё, похоже, действительно поднялось настроение после совместной практики с Джорджем. Фред почувствовал себя странно, очень странно. Смех Клариссы с Джорджем принёс ему облегчение, но и боль. Он не был готов думать об этом. Он чувствовал, что должен сделать это сейчас, пока не потерял всю решимость, пока его не захлестнула новая волна самобичевания. Он остановился прямо перед ней, заставив её вздрогнуть. Фред, обычно такой уверенный и неуязвимый, сейчас стоял буквально раздетый, лишенный всех своих защитных масок — ни шуток, ни театральности, ни ревности. В его глазах читалась отчаянная мольба. — Кларисса, я... я прошу прощения за вчерашнее, — его голос был тихим и хриплым, без тени привычного озорства. — Я изначально не хотел, прости, сам не пойму, почему так вспылил... Он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы произнести самое сложное: — ...И за ту травму, Кларисса. Прости меня. Он стоял, ожидая приговора. Это было не просто извинение за ссору; это было полное признание его вины — и старой, и новой. Это был акт искупления. Фред чувствовал, как его сердце колотится, словно пытаясь вырваться. Если она сейчас отвергнет его, он не знал, как он это переживет. Кларисса замерла. Она увидела не привычного Фреда-шутника, а Фреда, которому больно. Его слова, особенно упоминание о старой травме, окончательно убедили её в его искренности и глубине его страданий. Она отвела взгляд, а потом кивнула и подняла на него глаза, тепло улыбнувшись. Эта улыбка была настоящей, свободной от обиды. — И ты меня прости, — тихо ответила она. Фред был поражен.  — Тебя? За что? — Он не мог поверить, что она перекладывает вину на себя. — За то, что напомнила... — Она пожала плечами. — Я знала, как тебе тяжело вспоминать, и я всё равно использовала это.  — Брось, Кларисса, — Фред сделал шаг ближе, его голос наполнился возмущением, но уже дружеским, а не враждебным. — Я нанес тебе травму, и ты извиняешься за то, что напомнила мне об этом?Это абсурд! — Ты не понимаешь! — Кларисса мягко покачала головой, её светлые волосы мягко качнулись. — Просто я вчера подумала... что не надо было напоминать то, что давно прощено и забыто. Я поступила подло. Фред продолжал отрицать, что ей не надо перед ним извиняться, настаивая, что вся вина лежит на нём. Кларисса же, впервые после вчерашнего, была решительна и настаивала на своей части ответственности. В этой борьбе за вину Фред первый сдался, не в силах сопротивляться её логике и искренности. — Ну ладно, красавица, — он сменил тон, и в его голосе зазвучали знакомые театральные нотки, что было верным признаком того, что напряжение спало. — Раз так жаждешь моего прощения, я тебя прощаю. — Он театрально кивнул, изображая великое одолжение. Кларисса рассмеялась. Настоящим, чистым, звучным смехом. Она легонько ударила его по плечу.  — Ой, да иди ты! Смех Клариссы был для Фреда самым главным. Это было окончательное доказательство того, что его простили, что мост между ними восстановлен. Теплота, которую он почувствовал с Анджелиной на секунду, теперь вернулась сторицей — она была настоящей, глубокой и стабильной. Кларисса, в свою очередь, испытала настоящую радость, освобождение после напряжения. Наконец-то этот тяжёлый груз, который лежал на её сердце с вечера, был сброшен. Импульс, который побудил её отвернуться, исчез. Они снова были собой. Дни после примирения пролетели незаметно, наполненные привычной суетой Хогвартса и уютным, восстановившимся равновесием в отношениях с близнецами. Занятие с Роджером, на которое Кларисса так решительно настроилась, чтобы побороть свой страх, не состоялось в субботу. Роджер извинился, сказав, что решил отложить исследовательскую работу на время. Кларисса, несмотря на свою недавнюю готовность, была не против. Когда она рассказала об этом близнецам, Фред не смог скрыть своего облегчения. Внутри он ликовал, чувствуя, как ослабевает жгут ревности. Ей не придется быть рядом с Роджером. Приближался первый тур Турнира Трёх Волшебников. Кларисса старалась особо не переживать за Гарри, так как по словам близнецов, он справляется, а их уверенность всегда была заразительна. В начале ноября, когда холод начал по-настоящему пробираться в замковые коридоры, Кларисса сидела в библиотеке, погруженная в чтение. Рядом с ней села Гермиона Грейнджер. Кларисса знала эту маглорожденную девочку, но близко никогда не общалась. Они были знакомы и всегда вежливы друг с другом, между ними существовало взаимное, тихое уважение. Кларисса подняла голову и улыбнулась ей и продолжила читать свою книгу, пока Гермиона, слегка кашлянув, не окликнула её. — Кларисса, мне нужна твоя помощь. Кларисса подняла голову снова, переводя взгляд с текста на Гермиону. — Рон рассказал, что ты прекрасно всё знаешь о Двадцати восьми священных семьях. И что Рону объясняла ты, когда тот еще не пошел в школу. Кларисса улыбнулась воспоминанию. Да, она часто бывала летом у Уизли, и по просьбе Молли Уизли, помогала Рону с учебой — писать, читать и в целом объяснять основы магического мира, которые мальчик из чистокровной семьи, но не особо усердный, часто пропускал мимо ушей. Она тогда и рассказала Рону о Двадцати восьми семьях, подробно, с историей каждого рода и с его представителями. Рон и до Клариссы знал о них, ведь его семья тоже входила в этот список, но так подробно, с историческими нюансами, он не знал. — А-а, да, — кивнула Кларисса. — Хочешь, чтобы и тебе рассказала?  — Я по книгам всё на самом деле знаю, — Гермиона отвела взгляд, теребя край пергамента, — но Рон указал на мою ошибку, сказал, что там много вранья. Я обиделась на него, но чтобы такой проблемы не случилось, я хотела, чтобы ты мне объяснила. Гермиона смущенно улыбнулась. Клариссе она всегда была приятна, несмотря на то, что на первом курсе Рон отзывался о ней плохо. Кларисса потом сама же наблюдала, как они стали близки, и уважала Гермиону за её ум и невероятное трудолюбие. — Хорошо, давай, — Кларисса кивнула. — То, что ты знаешь по книге, это упрощает задачу. Там не вранье, просто недорассказывают. Она позвала Гермиону сесть ближе. Достав свой пергамент и перо, она принялась выписывать все 28 семей, в число которых входила и её семья — Блэкмор. Останавливаясь на каждой семье, она подробно рассказывала историю, глав рода, и какими в целом были люди. Особенно детально она разбирала, кто в Первой магической войне принял сторону Волан-де-Морта, а кто остался в стороне. Перебирая каждую семью, она дошла до своего рода. — Ты историю рода знаешь? — Задала вопрос она, начав рисовать герб рода. — Да, но услышать от тебя, было бы бы лучше. — Семья Блэкмор берёт начало от Каллистуса Блэка, младшего сына древней линии Блэков, жившего в XVII веке. Когда его старший брат унаследовал фамильное поместье и титул, Каллистус был вынужден покинуть родовое гнездо — не по воле семьи, а по собственной. Считается, что он хотел доказать всем, что он независим. А, ещё дедушка рассказывал, что тот ненавидел быть на втором месте, но свергнуть брата не решился. Блэкмор  (Blackmore: «более тёмный», «тот, кто вышел из чёрного») Новая фамилия не отрекалась от прежней — она звучала как продолжение, но и как вызов. Блэкморы унаследовали высокомерие, чистокровную гордость и холодную утончённость, унаследованные от Блэков, однако превзошли их в жажде власти.  Кларисса закончила рисовать герб на пергаменте, задумчиво посмотрела, а потом продолжила: — В течение трёх веков род Блэкмор считался одним из самых богатых и замкнутых домов Британии. Их поместье, Дом Теней у озера Дарвелл, славилось роскошью и величием. Они поддерживали чистоту крови, презирали маглорождённых и даже полукровок, а с семьями, которых считали «испорченными», не говорили вовсе. В их родословной не было ни одного смешанного брака, и это считалось их гордостью. Старый девиз семьи звучал: «Мы стоим в стороне, потому что выше.»  — Позже этот девиз уничтожил Август. — Это твой дедушка? Кларисса кивнула. — Среди этой тьмы вырос Август Блэкмор — наследник, которого готовили к власти с самого детства. Он был умён, холоден, и долго казался идеальным продолжателем старых традиций. Но чем старше становился, тем сильнее его отталкивали жестокие обряды рода — заклятия крови, покорённые эльфы, презрение к иным семьям. Когда его отец, Гектор Блэкмор, в очередной раз провёл ритуал “очищения рода”, проклиная двоюродного брата, женившегося на полукровке, Август понял, что не может стать таким же. В одну ночь, когда по поместью ходил лунный свет, Август вызвал отца на поединок. Это была ночь, о которой потом шептались десятилетиями: когда первый луч рассвета упал на мраморный пол, Гектор пал, а власть перешла к Августу. Он освободил домашних эльфов, отменил старые клятвы, уничтожил родовые книги с записями ритуалов. И придумал новый девиз:    “Через тьму — к величию“ Реакция чистокровных домов была мгновенной: Малфои и Розье вычеркнули Блэкморов из всех собраний и альянсов. Блэки публично отреклись от них, назвав позором рода. Газета «Ежедневный пророк» назвала Августа «безумцем, предавшим честь своего имени». — Это ужас.. — Вот как это работает, Гермиона. Многие семьи отверженные, из-за своих взглядов. И род Блэкмор, точнее мой род — не исключение. — В книге писалось про проклятие рода... — осторожно сказала Гермиона, боясь реакции Клариссы. Кларисса задумчиво кивнула. — Оно так и называется — Проклятие Блэкморов. Ходили слухи, что в момент переворота Август нарушил магическую клятву крови, данную его предками. После победы Августа никто не верил в старые проклятия… пока не случилось трагедия. Спустя годы Август женился на Мэри Розье, своей возлюбленной с детства. Мэри в итоге вычеркнули из собственной семьи. Их союз был редким случаем настоящей любви среди старой знати. Она подарила ему сына — и умерла вскоре после болезненных родов, не выдержала. Сын Августа, Гарет, точнее мой отец, потерял первую жену сразу после рождения своего  сына — Кассиана. Старые маги шептали, что само проклятие рода следит за балансом, взымая жизнь за жизнь, чтобы память о клятвах крови никогда не исчезла полностью. Когда Гарет Блэкмор женился во второй раз — на Ванелле Макмиллан, потомке древнего, но светлого рода, — все ждали беды. Но вопреки проклятию, Ванелла выжила, хотя долго болела после родов. Так родилась я. Некоторые говорили, что проклятие ослабло. Другие — что просто ждёт подходящего часа, чтобы напомнить о себе. — А ты веришь в это? — спросила Гермиона. — Нет, чушь полная, — пожала плечами Кларисса, с улыбкой. — Дедушка сам в это проклятие не верил, а я верю ему. С детства я была близка с дедушкой, пока он не умер, не дожив до моего десятилетия. Я его любила сильнее всех. Хоть и в книгах рода так и пишется, что он был холодным и отчужденным, но в старости он был самым добрым человеком, которого я знаю. Я до сих пор не могу найти никого добрее, чем он. Кларисса улыбнулась, воспоминания о дедушке пронеслись перед глазами, что глаза стали влажными, но она вытерла их прежде, чем те покатились по лицу. Она повернулась к Гермионе и показала герб Блэкморов, нарисованный на пергаменте ранее.  — Посмотри на герб, Щит из чёрного обсидиана, глубокий и блестящий. На нём — серебряный ворон с расправленными крыльями. В когтях он держит чёрную звезду с пятью лучами, а из груди птицы, будто изнутри, пробивается тонкое золотое свечение. По краю щита — узор древних рун, выбитых серебром: ᛟ (наследие), ᛋ (сила), ᚨ (свет), ᚲ (цель), ᚾ (судьба). Под щитом — лента из бархатного материала, на ней выгравирована надпись латиницей: Per tenebras ad magnificentiam (Через тьму — к величию) — Я про это читала, да, — кивнула Гермиона, изучающе глядя на рисунок. — Это хорошо. В общем, это всё, что я знаю о своей семье и о других родах. Я это всё знаю по рассказам дедушки, и книгам, которые у нас есть в личной библиотеке. Если хочешь, — Кларисса мягко улыбнулась, — достану один экземпляр, но с учетом того, что ты вернешь, не испортив ни единой страницы. Гермиона кивнула, благодарно улыбаясь.  — Насчет твоего брата, он сейчас во Франции, если не ошибаюсь? — осторожно спросила Гермиона, меняя тему.  — Да, он мракоборец международного уровня, — улыбнулась Кларисса. — Кассиан не поддерживал тесной связи с отцом — не из-за ненависти, а из-за различий в мировоззрении. Он уважал его и дедушку, но не разделял их идеализма. Он считал, что «мир, в котором кровь не имеет значения» — это утопия, однако и фанатизм прошлого вызывал у него отвращение. Поэтому он идёт средним путем. Но он регулярно пишет письма мне, как и я. Можно сказать, что он всё знает о моей жизни в Хогвартсе.  А потом, немного посидев, она посмотрела на Гермиону с искренним любопытством.  — Расскажи мне про свою жизнь в мире маглов. И про свою семью тоже, мне интересно узнать. Гермиона удивилась этой внезапной просьбе, но начала рассказывать, сначала чувствуя себя неловко. Но потом, видя внимательный и искренний интерес Клариссы, она открылась полностью и рассказала всё. Кларисса внимательно её слушала. Разговор продолжился, пока не наступило время ужина. Они вместе вышли из библиотеки и направились в Большой Зал. Гермиона пошла к Гарри, а Кларисса направилась к столу Когтеврана. В этот раз  рядом с ней, за столом Когтеврана, оказалась одна из представительниц Шармбатона и чемпионка турнира, Флёр Делакур. Флёр сидела, казалось, окружённая аурой неприступной красоты. Кларисса и Флёр не общались, особо не смотрели друг на друга, но Кларисса невольно признавала, что Флёр была умопомрачительно красива. Она слышала слухи о ней, что хогвартские девушки её недолюбливают, а она сама тоже не подарок — очень яркая и, возможно, высокомерная личность. Когда Флёр на мгновение посмотрела в её сторону, Кларисса растерялась. Улыбка слетела с её губ.  — Ты красивая, — это было единственное, что она смогла выдать, и тут же покраснела, смущённая своей прямолинейностью. Флёр, однако, явно смягчилась, уловив искренность, которая не была замаскирована завистью. Она грациозно кивнула ей, хоть и знала о своей красоте, и лёгкий, почти незаметный румянец тронул её щёки. Это была маленькая, но значимая победа Клариссы. Наступило 24 ноября, долгожданный день первого тура Турнира Трёх Волшебников. Атмосфера вокруг была наэлектризована волнением, гулом тысяч голосов и ощущением предстоящей опасности. Кларисса с самого начала дня чувствовала своеобразное, липкое напряжение, смесь тревоги за Гарри и возбуждения от масштаба события. Она шла к месту проведения тура вместе с Полумной, которая, несмотря на свою обычную отрешённость, выглядела весьма заинтересованной, поправляя серьги-редиски, которые, казалось, слегка покачивались в такт её шагам. Они увидели близнецов Уизли, которые, как два ярких пятна, ходили в толпе, окруженные любопытными студентами, и принимали ставки на исход первого испытания. Это зрелище невольно вызвало у Клариссы искреннюю улыбку. На секунду она забыла о своих тревогах, глядя на их энергичную, цирковую деятельность. Она быстро отвернулась, но было уже поздно — для близнецов она была слишком заметной. Близнецы, чьи глаза всегда были начеку, моментально заметили её и направились к ним, рассекая толпу. — Белокурые девицы! — возгласил Фред, его голос был громким и игривым, а улыбка — широкой, лукавой.  — Ставьте ставки и получите больше! — закончил Джордж, указывая на свой волшебный блокнот, где цифры постоянно менялись, отражая настроение толпы. Полумна и Кларисса переглянулись, и в их глазах появилось одинаковое, тихое озорство. Обе достали по галеону и, подойдя к близнецам, поставили на Гарри. — О-хо-хо, не боитесь потерять деньги? — сказал Фред, делая вид, что ему больно за их финансы, и драматично закатывая глаза.  — У Гарри меньше шансов выиграть, — закончил Джордж, его интонация была мрачной и пророческой. — Мы верим ему, — ответила Кларисса, твёрдо, не обращая внимания на их попытки сбить её с толку. — А, кстати, если несложно, позже, когда начнётся тур, можете принести тыквенный сок? У нас закончился до начала. Фред и Джордж усмехнулись, обменявшись быстрыми, понимающими взглядами. — Нашла кого отправлять! — воскликнул Фред, театрально прижав руку к сердцу, словно его попросили перелезть через колючую проволоку.  — Мы занимаемся важным делом! — подхватил Джордж, делая жест в сторону своего блокнота.  — Нам не до ваших тыквенных соков, прекрасные леди, — с пафосом заключил Фред.  — А теперь, с ваших позволений, мы уходим, — Джордж сделал церемониальный поклон, будто был пажом при дворе. Они оба вели себя шутливо, с широкими, сияющими улыбками. Кларисса, которая уже привыкла к их манере общения, не сдержалась и, схватив свою пустую бутылку из-под сока, легонько кинула её в них. Близнецы, засмеявшись так громко, что привлекли внимание, ловко увернулись и отошли, продолжая принимать ставки. Кларисса, слегка смущаясь под осуждающими взглядами некоторых студентов, поспешила поднять свою бутылку, её щеки пылали. Вскоре шум и волнение достигли пика, и турнир начался. Студенты заняли свои места на трибунах. Кларисса и Полумна уже начали обсуждать странности погодного явления (по мнению Полумны, это были Кнорки), когда перед ними, как по волшебству появились близнецы. У каждого в руках было по две бутылки с тыквенным соком. Они принесли им сок — сразу четыре. Кларисса широко распахнула глаза от удивления и тронутой благодарности. Внутри неё разлилось приятное, теплое чувство. Несмотря на всё их театральное ворчание и притворное нежелание, они выполнили её просьбу. — Спасибо! — тепло улыбнулась Кларисса. Полумна тоже поблагодарила их своим тихим голосом. Фред и Джордж, наслаждаясь своей победой, обменялись фирменными, самодовольными улыбками. — Приятно получать слова благодарности, да, Джордж? — спросил Фред, наклоняясь к брату так, чтобы их услышали только девушки.  — Особенно от таких милых девиц, Фредди, — ответил Джордж, подмигнув. Кларисса закатила глаза на их очевидный, но беззлобный флирт, но не смогла сдержать искренней, сияющей улыбки. Именно в этот момент, когда она улыбалась, а её лицо светилось, Фред, использовал указательный палец и очень быстро, легко коснулся и провёл им по кончику носа Клариссы, как будто быстро "смахнул" что-то, прежде чем она успела отреагировать, он ухмыльнулся, его глаза сияли. Это движение было таким внезапным и личным, что Кларисса вздрогнула. Кларисса недовольно посмотрела на него за эту наглость, её щеки вспыхнули ещё ярче. Но внутри неё было что-то невероятно приятное, похожее на щекотку. Это был его жест, его способ показать привязанность и близость. То что она почувствовала  — это было ощущение возвращения "домой".  Фред и Джордж, вместо того чтобы уйти, встали рядом с ними на трибунах, чтобы наблюдать за испытанием. Кларисса, хоть и не смотрела на Фреда, чувствуя его присутствие вплотную рядом, слегка смутилась. Её мысли крутились вокруг этой невинной, но интимной проделки Фреда.