До следующего побега

Принятие — это не смирение и не поражение. Это умение увидеть вещи такими, какие они есть, без желания немедленно всё исправить. Оно не делает боль приятной, но перестаёт её отрицать. Когда мы принимаем — себя, других, обстоятельства — мы перестаём тратить силы на борьбу с тем, что не можем изменить, и начинаем менять то, что можем. Принятие не убивает надежду — оно делает её реальной. Это момент, когда ты перестаёшь спорить с прошлым и впервые по-настоящему дышишь. *** На улице шёл снег — мелкий, ровный, как будто кто-то сыпал муку на город, давно лишённый звука. Пустые улицы, приглушённые огни — редкие фонари едва пробивались сквозь белое марево.  Всё выглядело вымершим, но не мёртвым — просто замершим, затаившимся. Я опёрлась лбом о холодное стекло. Голова болела — не сильно, но настырно, в такт слабому импульсу где-то под кожей, там, где пластина соединялась с нервной тканью.  Иногда боль отзывалась чуть громче, когда она думала слишком быстро, слишком глубоко. Как будто устройство не успевало за человеческими мыслями. Руки, напротив, были лёгкими. Ни ломоты, ни усталости — будто вся тяжесть дня осталась где-то за дверью, среди стен Церкви Человечества.  Я провела пальцами по стеклу — оно отозвалось холодом, этот холод приятно отрезвлял. Нарисовала незамысловатый узор указательным пальцем. Мир там, снаружи, продолжает рушиться — медленно, методично, бескомпромиссно. И всё же внутри впервые за долгое время царило понимание: я не одна. Не потому, что кто-то сейчас рядом — а потому, что чувствую, про меня помнят.  Где-то есть человек, который не смотрит на меня как на инструмент. Я невольно улыбнулась — не губами, а где-то внутри, в самой глубине мыслей. Интересно, Ян тоже сейчас не спит? С этой мыслью голова снова отозвалась лёгкой вибрацией. Он, наверное, помогает отряду таскать всякие тяжести. Ходит с Дмитрие, болтает о всяком, а остальным улыбается. Делает вид, что у него всё под контролем. Закрыв глаза, представила его — немного небрежного, в привычном черном пальто, с равнодушным взглядом и сигаретой в зубах. Приятно думать, что только я знаю - сколько в нем жизни. Раньше я злилась на него за это. За то, что всегда молчит. Что отстраняется, будто ему легче быть один. А теперь понимаю — он просто другой. Не умеет говорить словами. Только делами. Тихо вздохнула, не открывая глаз. Тоже ведь не умею. Мы оба прячемся. Только он — за спокойствием, а я — за молчанием. Снег за окном стал плотнее. В его мягком движении было что-то похожее на дыхание. Я чуть отстранилась от стекла, провела ладонью по виску. Потом немного сжала и встряхнула волосы. — Всё хорошо, — прошептала себе. — Просто голова. Всего лишь нагрузка. Тело отзывалось спокойно.  Шагнула к кровати, но не села. Вгляделась снова в окно.  Снег теперь падал почти горизонтально — ветер поднялся, и фонари превращали каждую снежинку в крошечную искру. Мир снаружи был пуст, но не враждебен. И в этой пустоте было спокойно. Вспомнилось, как недавно, когда ещё не знала, что Ян вернулся, меня охватывало беспокойство — не тревога, а именно ощущение потери опоры. Как будто мир стал чересчур громким. Тогда одиночество жгло. Теперь — нет. Теперь одиночество стало пространством. Тихим, понятным, собственным. Я могла сидеть, дышать, слушать, как гудит в стенах электричество, и не чувствовать себя пленницей. Может, так и должно быть. Может, это и есть взрослая тишина — когда рядом нет никого, но ты чувствуешь, что всё равно не одна. Чуть улыбнулась, прислонившись плечом к холодной стене. Когда-нибудь всё уляжется. Мы снова встретимся. Скажу, что всё это время — не ждала, а просто знала. Знала, что он жив. Что он не отпустил. Тишину прервала Анна, она принесла ужин. Рассказала про неприятный разговор с Донован. Про то, как еле отделалась от сопровождения.  Было приятно отвлечься от головной боли. Разговор шел легко.  Когда Анна ушла, комнату снова заполнила тишина. Только треск снега за окном. В этот момент взгляд скользнул по стеклу — и там, среди хаоса белых снежинок, что-то тёмное зацепило внимание. Чёрная макушка, чуть наклонённая, и рука, которая крепко держалась за створки.  *** Я не сомневалась ни секунды. Сердце ухнуло вниз — от радости, такой внезапной, что дыхание перехватило. Подбежав к окну, я наклонилась и, едва сдерживая улыбку, встретила его взгляд. Ян стоял под окном, закинув голову, с привычной лёгкой полуулыбкой. Снежинки ложились на его тёмные волосы, плавились, не успевая таять полностью. Он показал глазами на ручку, и, всё ещё улыбаясь, чуть кивнул. Я не заставила его ждать. Створка со скрипом поддалась — и в комнату ворвался резкий холод.  Ян ловко подтянулся, упёрся рукой в подоконник и через секунду оказался внутри. Снег осыпался с его пальто, а воздух вокруг сразу наполнился запахом свежести, металла и немного сигарет.  — Ты совсем с ума сошёл? — выдохнула я, но в голосе не было ни капли упрёка. Только радость. — Возможно, — тихо ответил он, сдерживая смешок. — Но у меня есть оправдание. Я не дала ему договорить — шагнула вперёд и обняла. Сначала осторожно, потом крепче. Руки сами нашли дорогу под его холодное пальто. Ткань была ледяной, пальцы немного заныли, но под ней — тепло.  Такое живое, плотное, будто весь холод ночи растворился где-то между нами. Ян вздохнул, и это было длиннее, чем слова. Его руки легли на мою спину, осторожно, почти робко, но потом он прижал сильнее. В этом жесте было нежелание отпускать.  Мир будто замер. Только дыхание — неровное, разное, но в одном ритме. Без «я скучал». Всё это было в молчании — в том, как Ян уткнулся носом в мои волосы, а я чувствовала, как его сердце бьётся у самого горла. — Я сбежал, — сказал он тихо, не отпуская. — Что? — я приподняла голову. — От Дмитрия, — усмехнулся Ян, едва заметно. — Донован опять решила перегнать технику к порталу. Сказала, что я обязан быть там. Ну… я сказал, что забыл что-то важное, мол сейчас вернусь. Он говорил так спокойно, будто сбегать с базы посреди ночи было чем-то вроде прогулки. — Ты неисправим, — покачала я головой, но в голосе звучала улыбка. — Зато последователен, — отозвался он. Он наконец чуть отстранился, и холод снова попытался ворваться между ними.  Ян сунул руку в карман пальто и достал что-то небольшое. — Вот, — сказал просто, протягивая. На ладони лежал протеиновый батончик — смятый, но целый. — Нашёл где-то на складе у медиков. Подумал о тебе. Я взяла его, не удержавшись от смешка. — Романтика века. — Да, — с серьёзным видом кивнул Ян. — Я стараюсь соответствовать. Мне защемило сердце. Он обо мне думал. Это такое невообразимо приятное чувство. Уже и проблемы не проблемы. И голова не так уж и сильно болит. Всё снова стихло. Ян посмотрел на меня, чуть прищурившись, будто хотел что-то сказать, но передумал. Просто провёл пальцами по моей щеке. — Ты не замёрзла? — спросил он. — Нет, — ответила я, чувствуя, как от прикосновения жар поднимается к лицу. — А ты? В этот момент он снова прижал меня к себе. Мы стояли, покачиваясь из стороны в сторону. Куда то в мою макушку сказал: — Теперь точно нет. Некоторое время мы просто обнимались, говорили ни о чём — про то, что на улице метель, что еда опять закончилась, что кто-то из военных снова умудрился сломать приблуду Донован.  Всё ощущалось почти как раньше, до Роткова, когда мы спокойно ходили по Оксфорду. Когда он подарил мне камелию. Когда где-то в открытом океане, сидели в одном шкафчике. Когда целовались, стоя на каких-то ненадежных проводах. Когда он познакомил меня со своим лучшим другом, черным в перьях.  Но время шло. Ян посмотрел на окно, потом на меня, и в его взгляде мелькнула тень сожаления. — Мне пора, — сказал он. — Знаю. Я не удерживала.  Перед тем как выбраться наружу, он задержался, повернулся ко мне и неожиданно улыбнулся своей фирменной, почти мальчишеской ухмылкой. — Держись там, святейшая, — тихо сказал он. — Ян… — я хотела что-то добавить, но не успела. Он вдруг нагнулся, быстро, без лишних слов, поцеловал меня в губы — так неожиданно, что я даже не успела вдохнуть. Щёки мгновенно вспыхнули. Он провел языком по моей нижней губе. Прикусил её. Так же резко отстранился. Он ухмыльнулся шире, будто доволен эффектом, и подмигнул. — До следующего побега. Прежде чем я успела что-то ответить, он ловко перелез через подоконник и исчез в белом вихре снега. Холод снова влетел в комнату, но я не чувствовала его. Стояла у окна, прикасаясь пальцами к губам, что все еще горели от поцелуя. И всё, что смогла вымолвить, — еле слышное: — Каков подлец. За окном все так же кружилась метель. Только следы от ботинок выдавали, что кто-то здесь ходил.