6. Кредо дичи

      Чистить зубы на инопланетном судне оказалось задачей нетривиальной. Впрочем, как и все остальное: одеваться, мыться, справлять нужду. Челнок был построен для существа, которое весило раза в четыре больше нее, но Нина, разумеется, приспособилась. Она провела ночь на выдвижной койке, любезно предоставленной хозяином; напротив расположилась еще одна, идеально заправленная — по всей видимости, Жало до нее так и не добрался. Когда Нина засыпала, из оружейной доносилось металлическое позвякивание, когда проснулась — к этому звуку прибавился сварочный треск.       Выйдя из помывочной, она потянулась до хруста в позвонках. Футболка задралась, обнажив животик, прохладный воздух лизнул по коже; волосы, уже начинавшие жирниться, она стянула в неряшливый хвост. Ничего похожего на зеркало, увы, не нашлось — Жало в самолюбовании очевидно не нуждался, да и Ниночке не то чтобы оно было надо, но когда ночуешь с лучшим убийцей в городе, невольно тянет убедиться, что выглядишь пристойно. Она прошлепала босиком мимо стены, вновь задержавшись взглядом на коллекции оружия — перед сном она рассматривала ее так долго, что Жало решил, что она собирается что-то спереть.       — Привет, — воскликнула Ниночка, замерев в проеме. — Как спалось?       Сталь, по-прежнему корпящий над своей броней, медленно поднял голову, поморгал, затем зевнул так, что челюсти щелкнули.       — Не спал, — пробурчал он.       Нина хотела в шуточку пожурить — мол, плохо, без сна и сил не будет — но еще раз окинув взглядом массивную башку, подумала о том, что ему это вовсе может не показаться смешным.       — Тут есть кухня? Место, где еду готовят.       — Я понял, — рыкнул.       Раздражением от Жала веяло за версту, и Нине вдруг стало не по себе. Если он все-таки решит выставить ее вон, это будет настоящая катастрофа… Физическая близость в бункере сократила дистанцию, от которой не избавишься никакими переговорами, Нина знала это наверняка — в конце концов, вся ее жизнь зиждилась на умении измерять субординацию. С Хищником она теперь стала другой — не нулевой, иного порядка: его присутствие ощущалось плотнее и конкретнее, без налета незнакомости, через который они общались ранее. Любопытное ощущение, Ниночке оно нравилось.       Жаль только, что Жалу не по душе.       — Нам надо в магазин.       Он перевел усталые глаза, мандибулы дрогнули.       — Зачем?       — Еды купить. Тут совсем нечего есть.       Несколько секунд Жало тупо таращился на нее. Потом проехал на стуле вдоль стола, сунул руку в один из ящиков и вышвырнул наружу горсть плотных металлизированных пакетиков, набитых чем-то мягким. Нина подобрала один, рассмотрела: упаковка была испещрена символами на незнакомом инопланетном языке, напоминало надписи на задней стороне консервных банок.       — Питательный субстрат, — проинформировал Жало. — Из улгат-червей и костного порошка, насытит лучше вашей еды.       — Думаешь, мне это можно?       — Можно, — рубанул он, отворачиваясь.       Нина открутила колпачок, принюхалась — пахло размокшей глиной или чем-то подобным, — и выдавила себе в рот немного желтоватой массы.       — М-м-мф, — она замахала руками, отвратительно-кислое месиво неприятно перекатывалось на языке. — Фало! Фало! Кула фыплюнуфь?!       Вряд ли Жало разобрал хоть слово, но по жестикуляции, видимо, все понял, потому что пнул в ее сторону ведро, в которое сбрасывал отработавшие детали да мусор. Нина сплюнула недоеденный субстрат, с отвращением вытерла рот.       — Нет, ну какова гадость…       — Не такая уж самка голодная, — фыркнул Жало.       — Еще какая голодная! Но это не значит, что я стану есть что попало.       — Была бы голодная — и не такое бы съела.       — Переста-а-ань, — заюлила Нина. — Неужели тебе не хочется нормального мяса? Помнишь, я приносила вчера? Вкусно же было…       Аргумент неожиданно сработал. Жало замолк, призадумался — судя по полыхнувшему взгляду, вкус стейков вспоминался им с большой симпатией. Нина же вспомнила, как приманивала советских котов куриными косточками да рыбьими потрохами, и как они от этого тоже становились сговорчивее. Она относила их на чердак и швыряла из окна во двор, чтобы проверить, всегда ли кошки приземляются на лапы; вопреки распространенному убеждению, приземлялись в девяти случаях из десяти.       Жало поднялся на ноги.       — Так уж и быть, — сдался он. — Раздобудем этого вашего мяса.                            

***

      Супермаркет встретил прохладой воздухом да невзрачной музычкой, сочащейся из-под потолка. Нина толкала тележку вдоль рядов, озиралась с какой-то ребяческой радостью. Полки буквально ломились: ряды хлопьев в разноцветных коробках, молоко в галлонах, мягкий до неприличия хлеб — все эти продукты не были чем-то новым, голодом отец не морил, но никогда в жизни Нина не закупалась самолично.       Она задержалась у мясного прилавка, чтобы набрать стейков, и накидала столько, что упаковки поползли горкой. На кассе обслуживала усталая мексиканка; гора мяса, вываленная на движущуюся ленту, заслужила ее косой взгляд. Восемь утра, начало рабочей недели — для барбекю определенно рановато.       — Голодная семейка у вас, видать, — обронила она.       — Очень голодная, — покивала Нина.       Феррари была припаркована вдали от других машин, под тенью билборда. Нина докатила тележку до него, а когда взялась выгружать добычу в углубление за сиденьями, пустота вдруг ожила и потянула одну из торб на себя — то ли помочь намереваясь, то ли сцапать упаковку с мясом.       — С ума сошел? — шикнула Нина, отталкивая невидимую руку. — Только летающих пакетов нам тут не хватало!       Ответом ей был грудной рокот. Со стороны пассажирское выглядело пустующим, выдавали лишь два недвусмысленных оттиска на бежевой коже. Воздух мелко дрожал, как марево над раскаленным асфальтом в июльский полдень, и в этом дрожании тонули, преломляясь, очертания огромного тела.       — Самка долго, — отчитало марево.       — Двадцать две минуты ровно, — Нина шлепнулась на свое место и провернула ключ в замке зажигания. — Быстрее бы все равно не получилось.       Марево пошло рябью, Жало повел невидимой головой, бедняжка Феррари аж качнулась на рессорах. Нина выруливала с парковки, неумело петляя среди других отбывающих автомобилей.       — Не ерзай, пожалуйста. Тебя видно, когда ты двигаешься.       — Не видно, — рыкнул. — Камуфляж.       — Не видно, да видно! Сиди смирно, говорю!       Марево недовольно фыркнуло, но все-таки прекратило ворочаться. Минуту спустя Феррари беспрепятственно влилась в поток машин и пошла в гору. Голливудские холмы, раскинувшиеся за эстакадой, дышали пыльной зеленью и горьким лавром эвкалипта.       — Разворачивай, — велел Жало. — Хилл-стрит не там!       — Мы едем завтракать, я знаю одно местечко.        Повернув на нужный съезд, Нина загнала машину в тень разлапистого дуба, на глухую площадку у обочины, откуда город открывался до самого моря. Лос-Анджелес лежал внизу — огромный, плоский, прошитый серо-голубыми жилами бульваров, по которым толчками двигалась утренняя кровь. Смог загустел не до конца, сквозь молочную пелену башня «Кэпитол Рекордс» торчала цилиндром недокуренной сигареты, забытой в пепельнице.       Ворчливое марево выбралось вслед за нею из машины, обошло кругом, приминая траву здоровенными стопами, затем разом сгустилось и стекло с фигуры, как вода с выходящего из моря зверя. Взгляду явился Жало, огромный и косматый — опустился прямо на сухую траву, привалив спину к дереву. Нина вскрыла пакет и выгрузила перед ним гору стейков.       — Приятного аппетита.       Хищник вспорол целлофан когтем. Мандибулы разошлись, из глотки пошел низкий и довольный рокот. Кровь стекла по чешуйчатому запястью, и он слизнул ее длинным тонким языком, потом хапнул стейк целиком и заработал челюстями, перетирая волокно между жвалами и внутренним зевом.       — Годится, — удовлетворенно пробубнил он.       — То-то же, — Нина устроилась рядом и принялась рыться в своем пакете. — А ты хотел, чтобы мы субстрат ели…       — Субстрат хорош в дороге. Мясо надо есть теплым, с кровью — это правильно. Иначе и убивать незачем.       — Ну, это не убивали, оно из холодильника.       — Кто-то убивал, — возразил Жало, отправляя в пасть очередной кусок. — Вы, уманы, хорошо устроились — добывает один, ест другой.       Нина сидела с коробкой хлопьев в руках, зачерпывала по горстке и ела, запивая молоком прямо из галлона. Она думала о том, что вот они, сидят вдвоем над спящим городом — инопланетное чудище и девчонка, — и каждый насыщается по-своему, и обоим вроде как хорошо.       — Расскажи мне про свой дом. Острозубая — какая она?       Жало жевал, глядя вниз, на город.       — Большая и чистая, — ответил он, наконец. — Все на своем месте, и каждый знает свое место… Совсем не как здесь.       — А как здесь?       — Глупость, — коготь навелся на панораму Лос-Анджелеса. — Понастроили коробок! Спите в коробках, едите в коробках… Придумали коробки на колесах, чтобы перемещаться между большими коробками. Мертвых кладете в коробки и зарываете. Весь город — склад коробок, в каждой сидит уман и думает, что это и есть весь мир. Вы как личинки ра’кши: они роют ходы глубоко в земле и умирают, так и не увидев неба.       — А тебе небо, значит, подавай.       — Охотнику нужны угодья, — философски заметил он. — Коробки — для дичи.       Нина подтянула колени к подбородку. Внизу, среди городской застройки, зажигались и гасли стекла небоскребов — солнце выбиралось из-за смога и перебирало их по одному, как пальцы перебирают клавиши.       — Много на станции таких, как ты?       — Много.       — А твои друзья тоже там? Ну, те, которых воспитал Металлический…       Жвала на секунду замерли. Нина уже выучила эти паузы — короткие сбои в его хищнической невозмутимости, — и читала по ним лучше, чем по словам, которые перевирал транслитер.       — Нет, — мрачно отозвался он. — Мы прилетали на станцию пару раз, когда были детенышами. Напролом обучал в полевых условиях. Я поселился на Острозубой позже, но не видел ни Жало, ни Немеркнущую.       Нина навострила уши. До сих пор он ни разу не называл своих собратьев по именам.       — Погоди, ты сказал… Жало? Это же твое имя, вроде.       — Сталь-Жало, — он стукнул себя кулаком по груди. — Другое Жало — Черное.       — Черное Жало — так зовут твоего брата?       — Да.       Сталь-Жало и Черное Жало. Она несколько раз повторила этим имена про себя, затем шутки ради представила, как их в благоговейном ужасе произносит отец. Похоже, с фантазией у Напролома было не очень…       — А Немеркнущая — это девочка?       — Самка, — строго поправил Жало. — Сильная, смелая самка.       — Так у вас что, получается… и самцы, и самки охоте учатся?       — Нет, не учатся, — он мотнул головой, потом опустил глаза, как будто задумавшись. — Для самок тренировки другие… Их учат боевому мастерству, чтобы становиться солдатами или стражами на Острозубой. Охота — неподходящее занятие для самки.       — Почему?       — Неподходящее, — отрезал Жало.       — Но Немеркнущая училась охоте вместе с вами, — напомнила Нина.       — Это другое.       — Извини, я не понимаю…       — Человеческой самке и не нужно понимать.       Больше Сталь-Жало на контакт не шел, всецело сосредоточился на еде. Нина уставилась на город, обняв руками колени. Аппетита поубавилось, а кроме того… Она отчетливо ощущала новое, неизвестное доселе чувство. Кажется, оно зовется ревностью — Нина встречала его на страницах художественных книг, но на себя не примеряла, даже представить не могла.       Сильная, смелая самка. Совсем не то, что Нина.       Некоторое время они сидели молча, потом подскочили от пронзительного писка. Дзинь, дзинь, дзинь. Жало на инерции дернулся, металлические лезвия взвизгнули, вылетая из креплений. Нина выудила из кармана верещащий пейджер — тот самый, что папенька и Гегам велели постоянно носить при себе. Экранчик мигал тревожным сообщением:       

МИСС ДОЛОХОВА, НАМ НАДО ПОГОВОРИТЬ.

НЕМЕДЛЕННО ПРИЕЗЖАЙТЕ В УЧАСТОК.

М.Х.

             — Что это, — Жало подозрительно уставился на аппарат. — Почему оно пищит?       — Да так, — Нина нажала на кнопку, гася экран. — Вроде маленького компьютера, мы носим их при себе для связи…       М.Х. — это, разумеется, Майк Харриган, тот самый коп, что допрашивал ее с пристрастием. Нина подозревала, что он захочет поговорить снова, когда получит результаты из лаборатории. Подобное внимание со стороны полиции Жалу вряд ли понравилось бы, и Нина пока решила о нем не рассказывать. Быть надо полезной, а не проблемной.       — Наберем Вайнштейна, — распорядилась она, поднимаясь на ноги. — Не думаю, что получится дозвониться, но попробовать стоит. У него офис в Даунтауне — если не выгорит, съездим туда.       Жало поднялся, постоял мгновение во весь свой чудовищный рост, почти черный на фоне светлеющего неба, — и стек в невидимость. Воздух там, где он только что был, пошел дрожащими складками, потом двинул к машине, размывая собой пейзаж.       Таксофон нашелся у бензоколонки на спуске. Нина скормила автомату монету и набрала номер конторы Вайнштейна, переписанный с папенькиной визитницы. В трубке щелкнуло, ровный неживой голос сообщил, что номер отключен.       — Спрятался, голубчик, — поразмыслила вслух Нина. — Или спрятали?       Контора Вайнштейна располагалась на четвертом этаже унылой башни на Уилшире — из тех, что в шестидесятых строили с претензией на солидность, а сдали серой и никому не нужной казенщиной. Дорога заняла больше часа, пришлось постоять на съезде с Хай-вея и в пробке близ бульвара Сансэт, но в конце концов Феррари остановилась на нужной парковке, воткнувшись между двух седанов.       — Ты пойдешь?       — Пойду, — подтвердил Жало.       — Только не привлекай внимание, пожалуйста.       — Не учи меня, самка.       Они шли бок о бок — через парковку, фойе, коридоры. Когда мимо прошел какой-то невзрачный клерк, Жало почти прильнул к ней, избегая столкновения, и Нина ощутила спиной жар огромного тела, отделенного от людских глаз лишь дрожащей пленкой.       Лифт привез на четвертый этаж. Дверь с облупившейся надписью «L. WEINSTEIN, ATTORNEY AT LAW» располагалась в самом конце коридора. В приемной, заставленной коробками и зачехленной мебелью, орудовала молодая особа — подобных ей Лос-Анджелес отливает сотнями: копченый загар, глянцевые ногти да блондинистые кудри, залитые лаком до состояния шлема. Дамочка складывала в коробку какое-то барахло — кружку, фото в рамке, чахлый кактус — и энергично гоняла во рту жвачку.       — Закрыто, — бросила она через плечо. — Контора все, не пашет.       — Я ищу господина Вайнштейна, — Нина обвела глазами разгром.       — Не ты одна, — хмыкнула девица. — Да только его тут больше нету. И меня, считай, тоже нету. Вещички заберу — и адьос…       Она достала пудреницу, чтобы глянуть на себя в отражении маленького зеркальца. Увиденное, по всей видимости, не устроило — под раздраженное фырканье пудреница тотчас была защелкнута и брошена обратно в сумочку.       Воздух позади колыхнулся в нетерпении, Нина предостерегающе его пихнула.       — Где мистер Вайнштейн сейчас?       — Ой, да мне-то почем знать. Я две недели зарплаты не видела. Звоню на домашний — не отвечает, звоню на трубку — тоже не отвечает. Он же с женой куда-то намылились вроде как. Она давно тылдычила: уедем да уедем, к родне в Массачусетс. Ну и свалили. Неудивительно, Бобби всему свету задолжал.       — Вы знаете, где он живет?       Девица смерила Нину оценивающим взглядом. Потом взяла со стола типовую визитку и черкнула на обороте несколько строк.       — Держи, лапуля. Покрывать ублюдка мне без надобности. Если вдруг его найдешь — передай, что Кристал ждет свои двести баксов, — она подхватила коробку на бедро и двинула к выходу, обдав Нину волной приторных духов. — Свет вырубишь? Чао!       Каблуки процокали по коридору и стихли в отдалении. Нина осталась одна посреди разоренной приемной — одна, если не считать сгустка теплого дрожащего воздуха у стены. Жало сбросил слой, едва они остались без свидетелей.       — Ничтожная особь, — пророкотал, оглядывая разгром. — Бросила логово…       — Она уволилась, а не логово бросила, — рассеянно отозвалась Нина, рассматривая визитку. Адрес, который записала Кристал, находился в Западном Голливуде — проверить его следовало сразу, пока след еще горячий.       На подходе к машине взгляд Нины зацепился за рекламный щит, реющий над парковкой. Мужчина в безупречном костюме и с зубами белее фаянса целил пальцем в проезжающие машины. «ПОПАЛИ В БЕДУ? GOLDBERG & ASSOCIATES НА ВАШЕЙ СТОРОНЕ», а чуть ниже, аршинными цифрами — телефон с большим количеством нулей.       — Едем, — поторопил Жало, втискиваясь на сидение.       — Да-да, сейчас.       Она записала номер юридического агенства на ту же визитку, что дала Кристал. Вайнштейн — не последний юрист в Лос-Анджелесе, этот чертов город буквально кишит как проходимцами, так и умельцами их защищать. С новыми будет дольше и муторнее, но все еще предпочтительнее, чем переть на крупнейший банк страны с пушкой наперевес. Ниночка совсем недавно встретила Хищника и не могла допустить, чтобы его убили так скоро. Несмотря на свою выдающуюся силу, кровью он истекает с тем же успехом, что и люди.       Нужная квартира пряталась в приземистой трехэтажке, за тяжелой дверью, украшенной латунной цифрой 27 — подозрительно приоткрытой.       Нина собиралась пойти первой, но Жало отстранил ее невидимой лапой и вошел сам, шоркнув макушкой по косяку.       Жилище Вайнштейна было вывернуто наизнанку похлеще, чем недавний офис. Судя по всему, кто-то взялся за поиски основательно: из вспоротых диванных подушек клочьями лезла обивка, ящики были выдернуты из всех обозримых вместилищ, а их содержимое — вывалено на пол.       — Мистер Вайнштейн? Ау?       Никто не отозвался.       Жало отключил камуфляж, стащил с башки маску и прогулялся по квартире, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую. Жвала непрерывно двигались, перебирая воздух.       — Смердит страхом, — очень серьезно сообщил он. — Тот же уман, которым пахло в офисе, и еще двое… нет, трое. Около двух дней назад.       — Что за уманы тут побывали, как думаешь?       — Не знаю.       Нина пошла вперед, переступая через растерзанные подушки. Подняла с пола фото в треснувшей рамке: сам Вайнштейн, потный, улыбчивый, обнимает крупную загорелую женщину на фоне бутафорских пальм. По всей видимости, свою жену.       Она обвела глазами кухоньку, примыкающую к гостиной — и вдруг зацепилась взглядом за холодильник. На грязно-белой дверце, среди магнитов и выцветших чеков, висела хорошо узнаваемая фигурка. Деревянный человечек в красно-желто-зеленой вязаной шапке задорно скалился, сжимая в руках крохотную гитару. Растаманский божок на холодильнике адвоката-еврея — явление, мягко говоря, нетипичное. Для криминального Лос-Анджелеса символ слишком узнаваемый.       Нина сняла с холодильника фигурку, подбросила на руке.       — Что это? — Жало навис над ней, заслонив свет.       — Зацепка, — серьезно сказала Нина. — Я знаю, чья это штучка.                            

***

      Бойл-Хайтс лежал к востоку от реки, за ее бетонным руслом и путаницей развязок, где хайвеи сходились и расходились над крышами. Район, отданный вчерашним мигрантам и простым рабочим. За железнодорожной веткой начиналась промзона — там, в глубине, протянула свои кирпичные корпуса старая пивоварня. На вывеске над главным входом красовался красный скорпион, сжимающий в клешне бутылку. Днем отсюда развозили пиво по барам и лавкам восточного Лос-Анджелеса; фуры дежурили у погрузочных ворот, рабочие в фартуках скатывали бочки по пандусу, пока из нутра тянуло солодом и кислой сыростью бродильных чанов.       Хорнадо провел Импалу через ворота, кивнув человеку в будке. Двор был необычайно полон: трое курили у стены, двое чистили разобранные автоматы, чуть выше маячил силуэт с винтовкой. С тех пор, как по криминальному Лос-Анджелесу прокатилась волна чисток, Агуэро стянул людей со всех точек под свой бок, и пивоварня гудела ульем.       Припарковав тачку, он направился в цех — через конторку к хозяйскому кабинету, откуда тянуло благовониями. В углу был сложен небольшой алтарь со свечами и живыми цветами, увенчанный образом Санта-Муэрте на стене; в другом углу стоял приглушенный до минимума телевизор. Пара кожаных кресел да тяжелый стол, за ним — Карлос Агуэро собственной персоной, в расстегнутой до груди рубашке, с дымящейся сигарой в зубах.       Хорнадо привалился плечом к косяку.       — Не поверишь, кого я встретил вчера.       — И кого же?       — Скажем так, ты бы станцевал на могиле ее папаши, если б мог. Только вот никто не знает, где этого засранца зарыли и зарыли ли вообще.       Агуэро медленно повернул голову.       — Девчонка Долохова.       — Она самая.       Хорнадо шагнул к столу, поставил на него чемоданчик, распахнул. Внутри горел экран самосборного компьютера, по неоново-зеленым линиями карты ползла алая точка.       — Одна катается, прикинь? Ни охраны, ни водилы, ни-че-го.       — Другими словами, ты дал ей уйти.       — А что было делать? Она при себе ствол носит. Наставила мне прямо на светофоре, при всех, — он раздраженно потер шею. — Через дорогу патрульные стояли, я и подумал — черт с ней, подброшу жучок, не потеряется.       Агуэро перевел задумчивый взгляд на экранчик — на алую точку, замершую где-то в районе Хилл-стрит.       — Не потеряется, значит…       — Ну да. Я так рассудил.       — Ты рассудил, надо же, — Агуэро затянулся с мрачным видом. — Последняя ниточка, ведущая к Долохову, сама идет тебе в руки, а ты говоришь — черт с ней.       — Так копы же…       Агуэро поднял руку, и Хорнадо тотчас умолк.       — Копов в этом городе как крыс, и что теперь? Нину Долохову по-хорошему надо поймать и держать в надежном месте, пока она не вступит в право наследования. Пока она катается по городу одна, за ней следим не только мы, хоть это ты понимаешь?       Хорнадо промолчал.       — Правильно, молчи, — Агуэро побарабанил пальцами по столу. — Может, ты и прав, пусть пока побегает. Ниточку ты подцепил, хоть и трусливо.       — Я не струсил, — набычился Хорнадо.       — Не петушись, чико. Лучше заруби на носу: когда подворачивается хорошая возможность, за нее нужно хвататься и рвать хоть руками, хоть зубами. Все, кто хоть чего-то добился на этих улицах, следуют этому правилу. Ты понял меня?       — Понял, тио.       — Не слышу.       — Понял!       — Молодец, — Агуэро откинулся в кресле. — Куда она ездит?       — Да черт ее знает, мотается туда-сюда. Сегодня ездила на холмы, потом в Уилшир, — Хорнадо понизил голос. — Вот что странно, тио, она сама с собой разговаривает. Сидит в тачке одна, а рот не закрывается. Кто-то из бывших Долоховских мне рассказывал, что она там умом тронулась со своим папашей — видать, не соврали.       Агуэро молча перекатывал в пальцах сигару.       — Тронулась или нет, плевать. Девчонка — ключ ко всему, чем владел Долохов, и можешь мне поверить: скоро в Лос-Анджелесе не останется никого, кто бы ее не искал. Копы уже вьются вокруг, как мухи. Наш человек в участке говорит, что Харриган сегодня рыскал по городу, как бешеный пес, и у всех спрашивал про Нину Долохову. Даже они знают.       — Прости за вопрос, босс, но нам-то какой с нее прок?       — Золото, — Агуэро снова выпустил дым. — То самое, что Долохов забрал, когда склонил нас к мировому. Отец подписал бумаги и отдал все, лишь бы клятый русский не спалил весь район. Мне тогда пятнадцать было, я сделать ничего не мог — стоял и смотрел, как фамильное наследие утекает сквозь пальцы. А папаша жал Долохову руку и улыбался, будто ему честь оказали. Старый дурак.       — Золото, — потрясенно повторил Хорнадо. — И где оно теперь?       — Где-то тут, — Агуэро неопределенно махнул рукой. — Долохов его не продавал, это точно. Положил в банк под чужим именем или зарыл в каком-нибудь тайнике, — он притушил сигару о пепельницу и спрятал в ящик стола. — Девчонку отныне будешь пасти ты. Куда ездит, с кем видится. Близко не суйся, одно дело — легавые, другое — Харриган, этот чертов псих. Не хватало его внимания сейчас, пока в городе этот…       Он качнул подбородком на телевизор. Сюжет сменился, показывали уже другое: тело под окровавленной простыней, одиноко лежащее на тротуаре, ленту поперек улицы да зевак за ней, облитых мерцающим светом полицейских мигалок.       — Демон, — пробормотал Хорнадо.       Агуэро серьезно кивнул.       — Инструкции понятны?       — Понятны, дон Карлос.       Хорнадо защелкнул чемоданчик, сунул под мышку.       — Хорнадо, — окликнул Агуэро в последний момент. — Если она и впрямь болтает сама с собой — подберись поближе, послушай. Интересно узнать, о чем.