8. Реванш

      Река выплюнула их через полмили. Жало не тратил силы на борьбу — поток был куда сильнее, так что он просто держал самку у груди и греб наискось, пока течение само не вынесло на пологий бетонный откос. Там он и выбрался: уперся когтями в скользкий скат, подтянулся, вытащил себя и свою ношу из ревущей мути.       Где-то наверху выли сирены, мигалки полосовали дождь красным и синим, стелясь по мокрому бетону, но ниже линии моста свет не доставал. Жало отполз под виадук, в глухую черноту между балками, и там опустился на землю, переводя дух. Самка висела у него на лапе, мокрые волосы облепляли бесчувственное лицо. Он нащупал жилку на шее, где у уманов бьется пульс — он был частый и слабый.       Жало перекинул ее через плечо головой вниз, несколько раз надавил на спину. Самку вырвало грязной водой, потом пробрало судорогой всухую.       — Сталь… — прохрипела она, разлепляя глаза.       — Тут я, — коротко ответил он. — Оторвались.       Самка как будто успокоилась, снова обмякла в его руках. Жало активировал камуфляж, он пошел рябью по мокрой броне, схватился неохотно — раствора оставалось на донышке, отчего покрытие держалось пятнами и дрожало сильнее обычного, хотя в темноте под виадуком вполне хватало и этого. Сирены понемногу редели — потеряв след у воды, полицейская стая растекалась прочесывать берега. Жало прикинул, что искать, скорее всего, будут вниз по течению, значит, идти надо сразу в город.       Поудобнее устроив самку под своей грудью, он полез наверх, цепляясь когтями за стыки бетона.       Путь до Хилл-Стрит был неблизкий. Жало пошел по крышам, как делал раньше, но более аккуратно: искал места с самого краю, где здания лепились впритык, и перебирался с одной кровли на другую. Одной лапой держал самку, другой цеплялся, и дождь молотил по спине, и рана на груди ныла при каждом движении, хотя не особо кровоточила — в этом месте у его вида не так уж много крупных сосудов.       В нескольких кварталах от места Нина заворочалась, открыла мутные глаза.       — Где мы, — спросила она заплетающимся языком.       — Идем к челноку.       — Поставь, я сама пойду.       Он опустил ее на плоскую поверхность. Самка нашла равновесие, оттолкнула его лапу и двинулась по кровле к следующему краю. Шагала она нетвердо, и Жало шел по пятам, готовый подхватить, если вдруг свалится. За приступом бессмысленного самочьего упрямства он наблюдал с тем же сдержанным интересом, с каким наблюдал бы за насекомым в банке.       Через три крыши она остановилась.       — Погоди, меня что-то мутит…       Нина согнулась, упершись ладонями в колени, постояла так с полминуты, потом шагнула еще раз и надломилась окончательно. Жало поймал у самой земли — и только тогда заметил, что кожа у нее горячая, слишком горячая. Яутжа знакомо это состояние, оно обычно приходит после переохлаждения или инфекции, когда тело начинает жечь себя изнутри.       — Самка больна, — заявил он.       — Ерунда, — Нина мотнула головой. — Продрогла просто. Дай отдышаться…       Она снова попыталась идти, но быстро запуталась в ногах и осела. Жало поймал ее под коленками и лопатками, вскинул к груди. Нина вцепилась обеими лапками, ткнулась горячим лбом ему в шею и пробормотала нечто такое, что даже транслитер не сумел перевести.       — Не шевелись, — грозно велел Жало. — Я донесу.       Последние крыши, последний спуск в проулок, знакомая штурвальная дверь в бетонном боку тоннеля — все это он прошел быстро, уже не осторожничая, потому что ноша на груди делалась все горячее и тише, и ему это не нравилось.       Добравшись до челнока, он первым делом уложил ее на койку и раздел. Мокрую одежду бросил сушиться на теплый кожух генератора, а взамен натянул на нее одну из своих запасных нательных сеток — квадратный кусок плотного плетения, повисший на маленькой самке, как мешок. Она лежала практически неподвижно, дышала часто и неглубоко, губы беспрестанно шевелились. Похоже, температура стала выше, чем была — во всяком случае, лоб и шея покрылись блестящей испариной.       Жало достал из шкафа медицинский сканер и провел от макушки Нины к груди. Прибор пискнул, высыпал на экранчик столбец символов: как он и предчувствовал, температура тела была высокой, гораздо выше умановской нормы. Поразмыслив, Жало сходил к бортовому терминалу и вывел на экран архив, потом поклацал когтем, выискивая нужный раздел. Информации о местных болячках оказалось немного, но судя по тем крохам, что ему удалось отыскать — такая температура была опасна для здоровья уман, ее следовало понижать.       Он оглянулся на самку. Та металась по койке в мутном полусне, накидка сползала, обнажая взмыленную кожу. Она что-то говорила, но Жало не разбирал и половины — транслитер, настроенный на осмысленную речь, буксовал на этой каше.       — Не надо, — бормотала она, мотая головой по подушке. — Папа, не надо, нет…       Жало прислушивался, сидя на корточках рядом. Не все слова были ему понятны, но тон угадывался хорошо: так скулит зверь, которому снится старая боль.       Охлаждающий раствор хранился в криоблоке — узком пенале в стене, справа от мастерского угла. Синеватая жидкость, которая при аккуратном использовании плоть жжет не хуже, чем открытое пламя. Жало нацедил немного в контейнер-фляжку, обернул для надежности полотенцем, придержал мечущуюся голову самки и водрузил сверху. Та издала протестующее мычание, но он держал крепко, не давая ей стряхнуть компресс.       Рана на груди все еще ныла. Когда самка немного расслабилась, он уделил время себе, сунув в отверстие обеззараживающую таблетку и припечатав сверху заживляющим порошком. Лезвие не задело ничего важного, подобная царапина должна была зажить за пару дней. Сталь-Жало сел у стены, привалившись спиной к переборке, продолжая наблюдать за состоянием своей вынужденной пациентки — и неожиданно заметил, что уже довольно долго и увлеченно на нее пялится.       Желая как-то отвлечься, он попробовал заняться оружием. Разобрал наплечный резак, проверил заряд, протер линзы на шлеме. Привычная работа, доведенная до автоматизма и полного обнуления мыслей, покуда ею занимаешься. Но где-то на фоне навязчиво крутились мысли о самке, каких любой нормальный охотник бы постыдился.       Это тянулось уже несколько дней — с того самого вечера, когда она взяла его в рот. Наглая самочка провернула все хитро и быстро, без ритуальной возни, которая у яутжа предшествует спариванию. Просто взяла и сделала. А Сталь-Жало, ученик Металлического — просто позволил, как какой-нибудь глупый молодняк, впервые почувствовавший сезон. Точка невозврата, стершая нормальную субординацию между охотником и дичью, была пройдена, после все становилось только хуже.       Он начал замечать вещи, которых раньше не замечал. Как самка потягивается, открывая взгляду гладкую полоску брюшка, или как она ест, облизывая пальцы маленьким розовым язычком. Или как пахнет. Запах уманов специфический, слегка кисловатый, обычно непривлекательный для яутжа, но у этой самки он был другим — мускусно-сладким, теплым, животным, от него подбрюшье нестерпимо стягивало. Самочий запах. Жало знал его по самкам своего вида в пору сезона, но сезон был не скоро, да и самка была чужая. Он злился на то, что теперь этот запах следует за ним повсюду, и становился агрессивным рядом с ней, потому что давно ни с кем не делил челнок, и уж тем более не делил его с самками — если не считать Немеркнущей, летавшей с ним от силы пару раз. Кроме того, уманка явно чувствовала его раздражение, и это злило тоже.       Теперь она лежит в пяти шагах от него — размякшая, горячая, беспомощная. Сетка задралась, обнажив бедро до самого паха, и не пялиться на него казалось невозможным усилием. Жало отвел глаза, возвращаясь к резаку. Потом снова посмотрел. Потом решил, что еще разок проверит температуру и уйдет спать.       Близ койки запах самки был еще сильнее. Жало коснулся лба мягкой частью лапы — и заключил про себя, что она все еще дышит; грудь поднималась и опускалась, при каждом вдохе ткань чуть натягивалась, обрисовывая два мягких холма. Жало смотрел на них, как завороженный. В голове была глухая пустота, если не считать призрачной мысли-намерения, как в пылу боя, когда тело уже знает, что сделает через секунду, а голова еще нет.       Он наклонился ближе, запах ударил по ноздрям. Голая уманская кожа, пахнущая собой — сливочный, слегка солоноватый запах с дразнящей нотой откуда-то снизу, со стороны бедер. Мандибулы непроизвольно раздвинулись, втягивая воздух, и внутри, где-то под ребрами, вновь тяжело стянулось.       Не надо, сказал он себе.       И наклонился еще немного.       По меркам яутжа, лица уманов красивыми не были, скорее наоборот. Мелкие, плоские, без привычных подвижных деталей в районе пасти, без гребней и шипов, голые, как ладонь — такое ощущение, что нормальную морду чем-то хорошенько приложили, чтобы вот так распрямить. Сталь-Жало осторожно провел кончиком когтя по линии скулы: кожа была мягкая и податливая, совсем близко под ней гуляла кровь, отдавая пульсом в коготь. Скула переходила в тонкую маленькую челюсть, хрупкую, как у птенца — он мог бы раздавить ее двумя пальцами, не особо церемонясь. Дичь, напомнил он себе. Она дичь.       С другой стороны, ни одна дичь не пахнет так.       Он опустил ладонь к ее губам. Они были сухие от жара, потрескавшиеся, но под сухостью — мягкие и набухшие, он хорошо помнил эти губы на себе. Помнил, как они обхватывали тепло и влажно, проходились по его члену с приятным давлением. Сейчас губы были лишь слегка приоткрыты, на каждом выдохе теплый воздух касался его пальцев.       Взгляд скользнул ниже, к оголенному беленькому горлу, которое любой Хищник цапнул бы первым, если бы, конечно, эта самка представляла какой-то охотничий интерес. Провел пальцем по боковой жиле, на которой бился пульс и толкалась горячая кровь в стенку сосуда. Ниже — ключицы и впадинка между ними, где пульсирует еще одна жилка, совсем маленькая. Так уж самка была устроена: куда ни ткни, везде пульс, кровь, жизнь, бесстыдная и ничем не прикрытая. Он отодвинул край сетки с плеча, обнажая его тоже — круглое и гладкое, с россыпью мелких коричневых пятнышек. Для яутжа пятна на теле не были чем-то особенным, но они обычно крупнее и рельефнее, а тут словно брызги краски.       Груди без сетки казались крупнее и тяжелее, чем в ней: полные, белые с прорезями голубых вен под кожей, тонких и ветвистых, с пологими склонами и весом, от которого каждая возвышенность чуть съезжала вбок, ложась мягким полукругом. На вершинах — темно-розовые сморщенные кружочки с твердой точкой в центре. Жало потрогал один кончиком когтя, и он ощутимо налился, а точка затвердела еще сильнее. Самка вздохнула во сне глубоко, с болезненным присвистом — и снова не проснулась.       Ладонь очертила лесенку ребер, быстро перешедшую в мягкий округлый животик с теплым валиком ниже пупка, именно на него он таращился, когда она потягивалась. Жало чуть задержался, ощущая через кожу, как внутри медленно, непрерывно работает — желудок, кишечник, кровь, тепло тела, вся эта хрупкая уманская машинерия. Лапа ужасающе выделялась на фоне белой кожи, подчеркивая разницу пород. Сталь-Жало — четырехсотлетний охотник, чей вид правит дюжиной миров, она — тщедушная уманка, чей вид не вышел за пределы собственной планеты. Безумие, но почему-то интересное.       От живота он перешел к полным бедрам, таким же нежным на ощупь, как и все остальное. Самочий аромат густел с каждым сантиметром, наливаясь тем самым будоражащим мускусом, который не давал Жалу покоя. Сетка задралась почти до тазобедренных косточек, он нетерпеливо смахнул ее; самка лежала на спине и чуть разведенными ногами, и между ними был источник запаха. Яутжа устроены совершенно иначе: вульва у самок расположена глубже и защищена складками плотной кожи, которые расходятся, как правило, только в сезон. Здесь же ничто не было спрятано, все снаружи — открытое, розовое на белом, как разрез на мякоти плода. Мягкая припухлость, покрытая редким светлым пушком, и в ней, между двух таких же пухлых половинок, узкая щель, неплотно сомкнутая и чуть темнеющая к середине.       Жало с наслаждением втянул воздух. Мандибулы раздвинулись, внутренние рецепторы ожили, ловя молекулы запаха. Он был густой, теплый и влажный, с острой сладостью, от которой внутри поднималось мятежное чувство. Это определенно запах течки — или того, что течку заменяет, потому что у уманов, кажется, не было сезонов, они были готовы всегда, и это само по себе было дикостью, непристойной, невозможной дикостью, которая сейчас почему-то ему нравилась.       Он коснулся кончиком когтя щели и медленно провел вдоль нее. Половинки разошлись, обнажая влажное, скользское, мягкое-мягкое естество. Мягче, чем он ожидал. Мягче, чем что-либо, к чему он прикасался.       Самка вздохнула — коротким судорожным вдохом, как будто что-то кольнуло, колени чуть сдвинулись и раздвинулись снова. Она не открыла глаз, и он продолжил, аккуратно разведя ее двумя пальцами, открывая взгляду внутреннее устройство — наслоение складок, теснящихся друг на друге, как оболочки бутона. Маленькие лепестки внутри больших, неровные, с тонкими волнистыми краями, чуть более темные, чем кожа вокруг, почти пурпурные. Жало зацепил один, отвел в сторону с осторожностью, едва-едва — и лепесточек поддался, оттянулся упруго. Между наслоением прятался вход: маленькая розовая дырочка, совсем узкая по меркам яутжа, не больше когтевой шестерни. Непонятно, как в такое вообще что-то входит...       Над всем этим, едва прикрытый складочкой-капюшоном, прятался маленький красноватый бугорок с более глянцевой слизистой поверхностью. Когда Жало коснулся его подушечкой пальца, самка дернулась, издав пищащий звук. Он тут же убрал руку, выжидая; она задышала чаще, на скулах проступил заметный румянец — или то был жар, не разобрать. Он тронул бугорок снова, но легче, едва касаясь, и снова пронаблюдал реакцию: быстрый вздох, дрожь в бедрах, сжавшиеся пальцы на ногах.       Нервный узел, понял он. Такой был и у яутжевских самок, но опять же, уманский возмущал чопорного Жало своей доверчивой распахнутостью. Насколько же природа невзлюбила уманов, что оставляет такие деликатные вещи у всех на виду...       Он принялся медленно наглаживать бугорок. Лепестки под рукой набухали, влажнели, розовое темнело до красноватого, и из маленькой дырочки выступала белесая слизь, пахнущая тем самым, мускусным и сладким, только теперь в десять раз сильнее. Запах заполонил воздух, Жало жадно дышал им, и мандибулы подрагивали, и в голове не оставалось ни одной мало-мальски оформленной мысли. Ноги самки содрогались, на каждом новом круге пальца — тремор в мышцах, следом более громкий и высокий вздох. Она не просыпалась, но тело отвечало, отвечало ему, на него, на его прикосновения, и это было странно и волнительно. Жало не думал больше ни о чем, кроме этих звуков и своей новообретенной способности их вызывать.       Его голова двинулась еще ниже. Запах притягивал, как притягивает кровь на охоте, ему невозможно было не следовать. Мандибулы раздвинулись, обнажая внутреннюю пасть, и Жало сам не понял, как это случилось: просто в какой-то момент его рот накрыл промежность самочки, и язык скользнул между складок, вбирая их вкус — соленый, мускусный, острый, всякий сразу, такой живой.       Он повел снизу вверх, широко и медленно, пробуя всю эту мягкость, всю эту влагу, весь этот запах, ставший вкусом. Шершавость его языка подцепляла гладкую ткань, складки поддавались, раздвигались, ложились нежной массой. Самка стонала уже во все горло, бедра ее подергивались навстречу. Жало нашел бугорок, накрыл, несильно прижал — и самка выгнулась, и стон перешел в скулеж, тонкий и прерывистый, как у зверя в капкане. Он прижался плотнее, пощекотал бугорок самым кончиком — быстро-быстро, мелко-мелко. Самка захватала воздух ртом, конвульсивно заметалась по койке.       Он наблюдал за изменениями в ее теле очень внимательно, ведомый каким-то безумным исследовательским интересом. Годы, посвященные охоте, научили его читать добычу по дыханию, по дрожи мышц, по частоте пульса, и он читал сейчас эту самку так, как читал бы всякую дичь на тропе — только дичь он читал, чтобы убить, а ее читал, чтобы понять, что именно заставляет ее стонать выше и дышать чаще, и делать это снова, и снова, и снова.       Механика вскрылась довольно быстро. Когда язык шел широко и медленно — тело качалось плавно, а стон становился глубже или стихал. Когда он теребил бугорок, покачивания сменялись мелкой дрожью, звук выходил выше, а сама самка вся сжималась, будто от боли, но тут же подавалась обратно, и Жало понимал, что это не боль. Чередуя одно с другим, перехватывая вздохи как указатели, он шел за ощущениями маленькой самки, как шел бы по следу, хотя ему едва хватало терпения, чтобы не броситься по этому следу бегом. Он держал ее за бедра с несвойственной себе бережностью — и чувствовал, как дрожь нарастает и мышцы под тонкой уманской кожей каменеют, как все тело влечет куда-то, куда он не мог за ней последовать, но мог довести.       Бедра вдруг сжались вокруг его головы, став тяжелее и горячее, стоны на мгновение прекратились — и Жало понял, что они близко, и активнее заработал языком. Самка всхлипнула, все ее тело свело судорогой. Спина пошла вверх, он ощутил, как мышцы внутри нее сжимаются и ритмично пульсируют, следом на язык выплеснулось что-то горячее, соленое и густое, что он тут же алчно слизал.       Самка задрожала, потом замерла, потом задрожала снова — и обмякла, расплываясь по койке, как сброшенная кем-то шкурка. Дыхание стало замедляться, и губы слегка вытянулись в выражении, которое уманы, кажется, называют улыбкой.       Она так и не проснулась.       Жало поднял голову, собирая с мандибул языком остатки душистой слизи. Он не сводил глаз с ее лица, и внутри у него было странно. Не возбуждение, хотя было и оно, никуда от него не денешься… Нечто другое, что он не смог бы описать ни на своем языке, ни на уманском. Похожее чувство возникает после удачной охоты, когда трофей взят и пролитая кровь еще горяча, но это гораздо мягче и тише, без злого торжества. Ему было хорошо оттого, что ей хорошо, и эта мысль была настолько чужеродной для всего, чем являлся Сталь-Жало, ученик Напролома, что он затряс головой, пытаясь ее отогнать.       Поправив сетку на ее бедрах и укрыв для надежности сверху покрывалом, он отошел в мастерскую, задвинул перегородку — и минуту спустя кончил в собственный кулак так, как не кончал ни разу за четыреста лет.