Часть 1 | Последний из Малфоев

Одиночество. Чувство, которое не покидало его ни на одно мгновение, вцепляясь что есть мочи. Въедалось в него с особой силой, прогрызая каждый уголок его израненного сердца и оставляя после себя лишь горькое, отвратительное чувство собственной ничтожности. Оно стало его второй кожей, его единственным спутником. С некоторых пор Драко был брошен на произвол судьбы. Той самой, что оказалась беспощадна к нему и ко всему его роду — роду Малфоев. Некогда гордое имя, которое теперь не значило больше, чем лужа грязи на проселочной дороге, отражённая в лужицах дождя у ворот его пустого поместья. Ощущение безысходности и острое, как лезвие кинжала, чувство вины преследовали его с того самого дня, как на глазах рухнуло бездыханное тело матери, глухо ударившись о холодный мраморный пол их родового поместья. В тот миг рухнуло всё — его будущее, его вера, его мир. Стены, некогда полные смеха и роскоши, теперь хранили лишь тишину и запах старой пыли. Потолки, украшенные лепниной, казались чужими, как будто сама архитектура осуждала его и его род. Звук того падения навсегда врезался в его сознание и, словно заевшая пластинка, повторялся снова и снова, всякий раз, когда он оставался наедине с собой. — Мама… — шепотом выдохнул парень, падая на колени перед телом матери. Его ладони, уже не мальчишеские, а жилистые и сильные, обхватили её хрупкое, с недавних пор болезненно худое лицо. Он приподнял его, смахивая дрожащими пальцами пряди окровавленных белоснежных локонов. — Отец уже в дороге… Лепетал он нервно, бессмысленно, будто пытаясь добиться от неё хоть малейшего движения, хоть вздоха. Но тело лишь безжизненно лежало на его коленях, холодное и неотзывчивое. Каждый вдох давался с трудом. Воздух в зале был тяжёлым, пропитанным запахом воска, крови и старого дерева. Сердце билось так громко, что, казалось, слышно было даже эхо за закрытыми дверями уже мрачного поместья. Из его горла вырвался тяжёлый, животный рык, а глаза заволокла серая пленка отчаяния. Грудь сдавило так больно, что каждый новый вдох был пыткой, впивающейся в ребра острыми шипами. Руки сжали до костяшек тело женщины. Которая была для него всем. Парень, который бился в отчаянии и отвергал всё происходящее, притянул тело к себе, мягко обнимая его и в последний раз наполняя легкие её парфюмом — цветочным, мягким, таким же, как и она когда-то. Массивные двери с грохотом открылись, впуская внутрь хозяина этого самого поместья. — Драко... — с болью протянул мужчина, делая шаг в сторону сына. — Уходи... В глазах Люциуса читалась невыносимая смесь горя, сожаления и смертельной усталости. Высокий мужчина, всегда выглядевший безупречным аристократом, сейчас был его бледной тенью. Его дорогой камзол из тёмного бархата и расшитый серебром жилет были в грязных подтёках и тёмно-бордовых пятнах, безжалостно выдававших их происхождение. В белых, стиснувших рукоять пальцах он сжимал окровавленную трость из тёмного клёна, с набалдашника которой медленно капала на паркет алая капля. — Убирайся! — крикнул он, видя, что сын не собирается сдвинуться с места. — Я сказал, уходи отсюда, Драко! Если они поймают тебя... — голос Люциуса на мгновение сорвался, но он собрался с силами, в его взгляде вспыхнула стальная решимость. — Они убьют и тебя. Я их задержу. Звук шагов в коридоре становился всё громче. Томные, медленные, они отдавались в висках мертвым звоном. Драко не знал, сколько этих тварей осталось в поместье. И сколько отцовских слуг они успели перебить. «Как они вошли?» — пронеслось в голове. И вдруг ему почудилось, что этот стук — не из коридора, а откуда-то из глубины его памяти. Тот же ритм. Те же шаги. Та же тишина перед бурей. Драко резко проснулся, сердце бешено колотясь в груди, а тело покрыл холодный пот. Очередной кошмар — тот самый, что преследовал его долгие недели, — снова вырвал его из непрочного забытья. Он лежал, уставившись в темноту, на резной потолок своей спальни, пытаясь отдышаться и отогнать остатки жутких видений. И тут до него донёсся звук. Сначала приглушённый крик, а потом — оглушительный звон бьющегося стекла. Адреналин мгновенно смыл остатки сна. Драко сорвался с кровати и, накинув первый попавшийся халат, бесшумно выскользнул в коридор. Громадное арочное окно в конце галереи, сквозь которое обычно лился лунный свет, теперь зияло чёрной дырой, усеянной осколками, похожими на ледяные осколки. А перед ним замерла сюрреалистичная картина: служанка Эльза, которую он знал с детства, безвольно повисла в руках высокого существа в чёрной, скрывающей всё мантии. Её тело было обезображено с такой жестокостью, которую невозможно было постичь разумом. Не просто убитая — растерзанная. Глубокие рваные раны зияли на её лице и шее, будто её рвали не когтями, а какими-то стальными крючьями. Один глаз был вырван, и на его месте зияла тёмная, заполненная сгустками крови впадина. Но самое ужасное было у неё на груди. Ребра были не просто сломаны — они были разворочены изнутри, обнажая окровавленную грудную клетку. Внутри, среди клочьев мышечной ткани и осколков костей, тускло поблескивало что-то тёмное и влажное — то, что ещё мгновение назад билось, дышало, жило. Существо, державшее её, медленно, почти нежно, провело когтем по обнажённому ребру, и тихий, скрежещущий звук наполнил тишину коридора. Оно не просто убивало — оно глумилось. Оно изучало плоть, наслаждаясь её теплом, которое ещё не успело уйти. И когда его пальцы, наконец, разжались, тело служанки рухнуло не просто с глухим стуком. Оно хлюпнуло. Звук был отвратным, влажным, звуком разорванного мешка с мясом и костями. Оно растеклось по полу, бесформенное и жалкое, окончательно перестав быть человеком. На мгновение фигура повернула голову в его сторону, из-под капюшона мелькнул багровый взгляд, и прежде чем Драко успел издать звук, он разжал пальцы. Ужас, холодный и острый, пронзил Драко. Он не думал, он побежал. К комнате матери. Дверь была распахнута. Внутри царил хаос. Нарцисса, бледная как полотно, но с лицом, искажённым яростью, сражалась с ещё одной такой же тварью. В её руке сжимался серебряный канделябр, которым она отбивалась. Увидев сына в дверях, её глаза расширились от ужаса. — Драко, нет! В этот момент её противник, отброшенный её отчаянным ударом, отлетел к разбитому окну. Но прежде чем сорваться вниз, он успел сделать короткое, кинжальное движение. В воздухе блеснул клинок, описав короткую, роковую дугу. Нарцисса застыла на месте, её худощавые руки инстинктивно поспешили к боку, где на белой ткани ночной сорочки проступало алое пятно, с каждым мгновением расползавшееся всё шире и ярче, словно ядовитый цветок. Её взгляд встретился с взглядом Драко. В её глазах не было боли — лишь леденящий душу ужас за него. Резкий рывок за плечо вновь вырвал его из прошлого. Отец. Люциус не дал ему окончательно уйти в горькое воспоминание. Его пальцы впились в плечо сына, заставляя встретиться с его отчаянным взглядом. — Слушай меня! — прошипел он, сжимая руку Драко так, что тому стало больно. — Они пришли за нами всеми. Но тебя... тебя они не ждут. У тебя есть шанс... — Увидев взгляд сына, который говорил, что сделает все, что в его силах, но никогда не оставит мать и отца, Люциус выдавил: — Не волнуйся. Я с ними справлюсь. Мы обязательно встретимся... — Он запнулся, пытаясь поймать воздух. — Встретимся в Гринсеньвальде. В этой деревушке есть дом. Там тебя никто не найдет. Я приду. Резкий, оглушительный звук вломившейся двери, и силуэты, что будут ещё долгое время преследовать его в тихие ночи. Три твари замерли в проеме, закутанные в темные, безликие мантии, от которых веяло могильным холодом. Прежде чем Драко сумел что-то сделать, отец слепо бросился вперед, махая своим клинком, который был лишь на вид опасным. Схватка была короткой и односторонней. Люциус, измождённый и уже истекающий кровью, смог сделать лишь несколько неуклюжих выпадов. Одна из тварей, двинувшись с неестественной скоростью, просто отшвырнула его клинок в сторону. Вторая вонзила свои длинные пальцы ему в плечо. Хруст ломающейся кости был оглушительно громким в тишине зала. Люциус не закричал. Он издал лишь короткий, удушливый звук, и его колени подкосились. Но даже падая, он смотрел на Драко, и в его взгляде не было просьбы о помощи — лишь приказ. Бежать. Сейчас же. Дальше все было как в тумане. Коридоры поместья, в которых он пробегал, заворачивая за каждый угол, преследовало чувство, что одна из чертей где-то рядом и идет за ним по пятам. Но уже будучи возле тайного выхода на заднем дворе поместья, он, обернувшись, увидел, что за ним никого не было. Что показалось ему странным. Вопросы с того дня ни на миг не покидали его голову. Почему они не поймали его? И было ли это частью проклятия семьи Малфоев, о котором мама ему когда-то говорила? Он не знал, и это чувство безвыходности и незнания выводило его из себя, съедая изнутри. Путь в Гринсеньвальд слился в одно сплошное полотно из грязи, страха и усталости. Он шёл, не чувствуя ног, спал у дороги в канавах, просыпаясь от каждого шороха. Он видел их лица каждый раз, когда закрывал глаза. Мать. Отца. Искажённые маски ужаса и боли. Иногда ему казалось, что он сходит с ума. Что он бежит не от тварей в мантиях, а от самого себя. От того призрака, в которого он превратился. Сделав очередной глоток холодного, почти горького пива, Драко с силой поставил массивную деревянную кружку на стол, так что та гулко стукнула. Он прикрыл веки, давая глазам отдохнуть от тусклого света сальной свечи, и на мгновение полностью погрузился в древесный, прокопченный запах этого старого бара. «Гринсеньвальд. Звучит как название из дешёвой сказки, — пронеслось у него в голове. — Идиллическое местечко, чтобы забыться. Свить гнездо. Только вот гнёзда вьют птицы, а не падальщики, приползшие на брюхе по собственной жизни». Вкус пива смешался со вкусом тоски — горьким и прилипчивым. Он провёл пальцами по влажной древесине стола, ощущая каждую занозу, каждую трещину. Они были чем-то похожи на свежие шрамы, которые с недавних пор были на нём и, казалось, никогда не заживут. Время близилось к полуночи, и это был его первый день в этой богом забытой деревушке. За спиной прозвучал резкий, одинокий звон колокольчика, отмечающий уход очередного посетителя. — Мальчишка... — мужской голос вытянул его из мыслей. Подняв голову, Драко встретился с усталым взглядом бармена, который методично вытирал до блеска оловянную кружку. — Время близится к полуночи, тебе лучше отправиться домой.. Драко медленно приподнял бровь, в его взгляде читалось холодное недоумение и усталая насмешка. — Спасибо за заботу, но я давно перерос режим «в девять — баиньки». — Его голос прозвучал сухо и отстранённо. Мужчина усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Не злись. Вижу, ты только прибыл в нашу деревню и, кажется, не знаешь всех её странностей... — Он приостановился, и легкая улыбка, которая была на его лице, мгновенно улетучилась, сменясь маской серьезности. — Днём наша деревушка кажется тихим и радостным местом, но на деле... каждое полнолуние у нас происходят ужасные вещи. После того как часы пробивают полночь, на улицы выходит какая-то нечисть, утаскивая с собой тех, кому не спится. — Мужчина наклонился ближе, его голос упал до шепота. — Пропадают. Бесследно. Мгновение — и Драко коротко, беззвучно рассмеялся, вызывая у мужчины лишь нахмуренный взгляд. — Это вы меня так, вежливо, выгнать пытаетесь? — Знаешь, сейчас не до шуток, — голос бармена прозвучал на тон строже, заставляя блондина инстинктивно выпрямить спину. — Тебе пора. Домой. Заходи завтра, я думаю, тебе о многом надо узнать. Драко тяжело встал, оттолкнув грубую скамью. Он оставил на столе несколько монет, которые звякнули о дерево, и направился к выходу, не оглядываясь. Выйдя на улицу, он тут же съёжился: в лицо ударил резкий, пронизывающий до костей осенний ветер, несущий запах влажной земли и гниющих листьев. Направляясь к дому, который стоял на отшибе, ближе к мрачному краю деревни, Драко с горькой усмешкой разглядывал своё новое «убежище». Дом... Называть эту хижину домом было настоящим издевательством. Перед ним стояло невысокое, приземистое строение из потемневшего от времени и непогоды дерева. Стены, сложенные из грубых бревен, местами проседали, а оконные ставни, некогда выкрашенные в зеленый цвет, теперь висели криво, издавая при каждом порыве ветра жалобный скрип. Крыша, покрытая мхом и щепой, казалось, вздыхала под тяжестью лет. Всё здесь дышало заброшенностью и тоской. Холодное, безлюдное здание, в котором оставаться было сущим наказанием. Ведь дом для него всегда был чем-то тёплым, уютным и наполненным жизнью — тем, что он потерял навсегда. Дойдя до покосившегося крыльца, он невольно подумал, что сказанное барменом могло быть правдой: по дороге он встретил лишь нескольких людей, и те, с испуганными, опущенными в землю глазами, с особым усилием спешили по своим домам, кутаясь в плащи. Усмехнувшись на долю секунды этой деревенской глупости, он мысленно отмахнулся от суеверий и прошел внутрь. В нос ударил запах сырости, старой пыли и чего-то затхлого, словно воздух здесь не двигался годами. Он не стал зажигать свечу, просто, почти не раздеваясь, повалился на жёсткую, холодную кровать, пружины которой скрипели и впивались в тело. Сегодня был его первый день в этом новом, чужом месте. Он провел несколько суток в бесконечной дороге, и накопившаяся усталость наконец навалилась на него всей своей тяжестью. Отчаяние и горе, что таилось у него в груди, засело так глубоко, что он чувствовал себя ходячим трупом, механически выполняющим действия. Лишь ближе к вечеру, движимый отчаянной потребностью почувствовать что-то, кроме разъедающей пустоты внутри, он заставил себя отправиться в бар — в тщетной попытке заглушить внутреннюю пустоту хоть каким-то подобием жизни, хоть чужими голосами и горьким вкусом пива. Теперь же, в гнетущей тишине хижины, его вновь настигало всё, от чего он бежал. Одиночество снова накатывало, плотное и липкое, как смола. Оно заполняло собой каждый уголок этой конуры, просачивалось под кожу, заставляя сердце сжиматься в ледяной комок. Он был никем. Ничьим сыном. Наследником пустоты. И где-то там, в темноте, за ним наблюдали. Он чувствовал это на уровне животного инстинкта — первобытный ужас, заставляющий волосы на затылке шевелиться. Он прикрыл глаза, ощущая, как тяжелое одеяло тьмы накрывает его, и наконец провалился в глубокий, беспокойный сон. Ему снились бегущие тени, хруст костей под ногами и запах материнских духов, который неизменно сменялся запахом крови. За окном его жалкой хижины, в кромешной тьме, затаившись за стволом старого, скрюченного дерева, стояла невысокая фигура. Неподвижная. Лишь отсвет луны, пробивавшийся сквозь рваные тучи, на мгновение выхватил из мрака край тёмной мантии и бледную, почти фарфоровую руку, безвольно свисавшую вдоль тела. Ни звука. Ни дыхания. Только наблюдение. И ожидание. А вдалеке, над спящей деревушкой, часы на старой колокольне начали свой размеренный отсчёт, готовясь пробить полночь.