Часть 2

***

Коллежский асессор Егор Алексеевич Подсекаев, человек тихий и запущенный, подобно своему ветхому особняку на окраине губернского города Н., обладал даром. Даром столь же бесполезным, сколь и необъяснимым. Он умел останавливать время. Открыл он это в себе лет десять назад, сидя в присутствии за кипой скучнейших бумаг. Жара, муха, назойливо бьющаяся о стекло, и медленное, тягучее ползание секундной стрелки довели его до исступления. Он вдруг почувствовал странный спазм в висках, легкое головокружение, и всё замерло. Муха застыла в полуаршине от окна, клерк в углу застыл с пером, занесенным для кляксы, а пылинки в солнечном луче повисли неподвижными золотыми точками. Тишина стала абсолютной, густой, как кисель. Егор Алексеевич испугался, дернулся, и время с привычным скрипом пошло дальше. С тех пор он научился управлять этим состоянием. Сверхспособность его была убога, как и вся его жизнь. Он не мог перемещаться в прошлое или будущее, не мог, подобно Юлию Цезарю, делать десять дел одновременно. Он мог лишь поставить жизнь на паузу. В застывшем мире он был единственным движущимся существом. Сначала он пытался извлечь из этого выгоду: подойти к столу начальника и прочесть секретное письмо, незаметно взять пятирублевку из распахнутого портмоне коллеги. Но чтение чужих писем навевало тоску, а украденные деньги жгли карман. Он вернул пятирублевку, с трудом вложив ее в застывшие пальцы приятеля. Вскоре он и вовсе перестал пользоваться своим даром для суетных целей. Что ему было делать в этом окаменевшем мире? Бегать по застывшим улицам, пугать замерших голубей? Он пробовал – становилось еще скучнее. Мир без времени был похож на дурно выполненное чучело мира. Краски тускнели, звук исчезал, и даже воздух становился вязким и невкусным. Главной же его мукой была абсолютная, всепоглощающая тишина. В обычной жизни он ее не замечал, она тонула в городском гуле, в скрипе перьев, в собственных мыслях. Но здесь, в остановленном времени, мыслей как будто не оставалось, и он оказывался наедине с гробовым безмолвием, которое давило на уши, на душу, на самое сердце. Он был могильщиком живого мира, единственным жильцом в запертой вселенной. Его жизнь текла серо и однообразно. Служба, одинокий обед, вечер за стаканом чая и чтением «Губернских ведомостей». Изредка он навещал своего единственного приятеля, отставного штабс-капитана Вонючкина, такого же неудачника, как он сам. Они пили портвейн, играли в шашки и ругали современные нравы. И вот в эту унылую жизнь ворвалось смятение в лице Анны Михайловны, дальней родственницы, которая на время карнавала в соседнем городе остановилась у него. Ей было лет двадцать пять, она была не красавица, но полна той особой живости, которая делает незаметными любые недостатки. Она смеялась, болтала, наполняя старый дом звоном, подобным падению монеток, и запахом свежего платья. Егор Алексеевич, не видевший женского общества лет пятнадцать, был ошеломлен, смущен и безнадежно влюблен с первого же дня. Он ловил каждый ее взгляд, трепетал от случайного прикосновения, ночью сочинял и тут же рвал в клочья страстные объяснения. Наяву же он мог лишь мычать и краснеть, уткнувшись в тарелку. Он решил признаться. И здесь ему на ум пришел его злополучный дар. Он представил, как останавливает время в самый романтический момент – ну, например, когда они одни в гостиной, а за окном садится солнце. Он подойдет к ней, застывшей в изящной позе, выскажет всё, что накопилось на душе, не боясь ни заикания, ни глупого вида. Потом вернется на место, время пойдет своим чередом, а она… а она вдруг почувствует необъяснимую теплоту в сердце и посмотрит на него совсем другими глазами. Так он и поступил. Как-то вечером Анна Михайловна, стоя у рояля, перелистывала ноты. Луч заходящего солнца золотил ее шею. Сердце Егора Алексеевича забилось чаще. Он сжал виски. Мир замер. Пылинки в луче света повисли, как и в тот первый раз в присутствии. Анна Михайловна застыла с полуулыбкой, глядя на желтые листы нот. Тишина обрушилась на него, но на этот раз он был готов. Он подошел к ней. Вблизи она была еще прекраснее. Он смотрел на ее опущенные ресницы, на легкую ямочку на щеке. Он простоял так минуту, другую, собираясь с духом. – Анна Михайловна… – начал он наконец тихо, и голос его прозвучал особенно громко в абсолютной тишине. – Я… я вас люблю. Более жизни своей люблю. Без вас мое существование – сущая скука, прозябание. Вы вносите в мой дом свет и радость… Он говорил долго, красноречиво, как в своих ночных грезах. Он рассказал ей о своем одиночестве, о тоске, о том, как она преобразила всё вокруг. Он даже осмелился взять ее руку. Рука была неподвижна и прохладна, как у мраморной статуи. От этого прикосновения всё его красноречие разом иссякло. Он говорил мертвой красавице в мертвом мире. Его слова, такие страстные и живые, падали в бездонный колодец безмолвия и пропадали там без следа. Ни тени на щеке, ни вздоха, ни биения сердца в ответ. Он отшатнулся. Вдруг он с невероятной ясностью осознал всю жалкую фальшь своего предприятия. Это был обман. Подлог. Он воровал не пятирублевки, он пытался украсть чувство, которого не мог вызвать честно, в настоящем, живом времени, где есть и риск, и стыд, и возможность настоящего, а не украденного ответа. Его дар, эта удивительная сила, была лишь гиперболой его собственной жизни. Он всегда стоял в стороне, боялся настоящего момента, прятался от жизни в своем внутреннем, остановленном времени. Он был вечным зрителем в застывшем театре мира. С тоской и отвращением глядя на окаменевший лик Анны Михайловны, он понял, что даже если бы она и смогла его полюбить в результате этого фокуса, ему бы это уже было не нужно. Ему нужна была не кукла, а живой человек, со всеми его капризами, непредсказуемостью и правом сказать «нет». Он медленно вернулся на свое место у камина, принял прежнюю позу и с облегчением отпустил время. – …совершенно очаровательны, – закончила в тот же миг Анна Михайловна свою мысль о новых романсах. Она взглянула на него и слегка нахмурилась. – Егор Алексеевич, с вами все в порядке? Вы такой бледный. – Ничего, пустое… Кажется, немного устал, – пробормотал он. Больше он никогда не останавливал время. Дар его, как болезнь, отступил и забылся. Иногда, глядя на спешащих куда-то людей, на бегущие облака, на маятник каминных часов, он с тихой, светлой грустью думал о том, что самое великое и самое страшное чудо – это неостановимый, живой, настоящий ход времени, в котором есть место и любви, и боли, и настоящим, а не украденным словам. И в этом потоке, таком быстром и неумолимом, он, коллежский асессор Подсекаев, наконец-то перестал быть посторонним зрителем и стал, пусть маленьким, но живым участником.