Часть 3

***

Доктор Леонид Петрович Светлов вышел из больницы поздно, когда уже сгустились синие зимние сумерки. День был длинный и тяжёлый, полный утомительных обходов, сложных разговоров с родственниками больных и одной неудачной операцией. Пациент, молодой ещё мужчина, умер на столе от внезапной эмболии. Светлов сделал всё, что мог, но это знание не приносило облегчения. Оно лишь прибавляло к усталости тяжёлую, липкую ложку вины. Он шёл по улице медленно, не ощущая ни холода, ни красоты заснеженного города. Фонари отбрасывали на снег жёлтые, неестественно яркие круги, и ему казалось, что он движется от одного этого жёлтого пятна к другому, как по островам в тёмном, холодном море. Дома он брел автоматически, не думая о пути. Ноги несли его сами, и он отдался им на волю, как пассажир в вагоне. В прихожей его квартиры пахло воском и яблочным пирогом — Маша, жена, видимо, пыталась создать уют. Запах был приятный, но почему-то чужой, не имеющий к нему отношения, словно доносившийся из другой, соседней жизни. — Лева, ты? — послышался из гостиной её голос, слегка приглушённый, но различимый. — Ужин на плите. Дети уже поели, делают уроки. Он повесил пальто, снял промокшие сапоги и прошёл в свою комнату, которую называл кабинетом. Здесь было его единственное убежище — книги, письменный стол, глубокое кожаное кресло. Он сел, не зажигая света, и уставился в окно, за которым медленно кружились крупные хлопья снега. Он назвал это состояние «серой мукой». Это не была тоска — тоска остра, порывиста, имеет оттенки. Это не была печаль — печаль светла и облагораживает, а ещё не находит так внезапно. Это было нечто иное: плоское, бесцветное, безвоздушное. Словно кто-то выкачал из мира все краски, звуки и запахи, оставив лишь блеклую, безвкусную копию. Жизнь превратилась в обязанность, в долгую, монотонную дорогу, на которой нет ни ориентиров, ни цели. Он вспомнил, как ещё года два назад возвращался домой с таким же усталым, но иным чувством — чувством выполненного долга, усталости заслуженной, почти приятной. Он помнил радость, с которой поднимался по лестнице, зная, что дома его ждут дети, их смех, их рассказы. Теперь же он ловил себя на том, что стоит у двери, собирается с силами, чтобы изобразить улыбку, принять участие в общем разговоре. Любовь к жене и детям никуда не делась, она осталась где-то глубоко внутри, как замурованная ценность, но добраться до неё сквозь толщу апатии становилось всё труднее. В дверь постучали. — Пап, можно? — это был голос старшей дочери, Кати. — Войди, — откликнулся он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражения. Она вошла, худая, длинноногая, в очках. В руках она держала тетрадь по алгебре. — Пап, помоги, я ничего не понимаю. Он взял тетрадь, посмотрел на задачи. Всё было просто, элементарно. Ещё недавно он бы с лёгкостью всё объяснил, нашёл бы доходчивые слова. Сейчас же формулы представлялись ему набором бессмысленных, мертвых символов. Зачем это всё? Зачем решать эти уравнения, если итог у жизни всё равно один? Зачем что-то делать, к чему-то стремиться? — Пап? — тихо позвала Катя, видя, что он замер. Он вздрогнул. — Извини, котёнок. Я… я очень устал. Спроси у мамы. Девушка посмотрела на него большими, умными глазами, в которых мелькнуло что-то похожее на понимание и обиду одновременно. Она молча взяла тетрадь и вышла. «Вот, — с горьким удовлетворением подумал Светлов. — Я и отец уже никудышный. Не могу помочь собственной дочери с пустяковыми задачками». Он снова погрузился в своё оцепенение. Мысли, тяжёлые и липкие, как смола, ползли в голове. Он думал о больнице, о бесконечном потоке страданий, который он был призван облегчать, но который лишь истощал его собственные силы. Он думал о том, что его труд — капля в море. Он думал о том, что все его знания, весь его опыт не могут ответить на один простой вопрос: зачем? Зачем вставать утром? Зачем бриться? Зачем есть этот яблочный пирог, который пахнет так приторно-сладко? Всё казалось гигантской, бессмысленной машиной, а он — крошечным винтиком, который, перестав крутиться, ничего не изменит в её работе. Вошел ужинать он лишь для вида, ковыряя вилкой в тарелке. Маша пыталась рассказывать ему что-то о своих хлопотах, о планах на выходные, о том, что надо бы съездить к её родителям. Он кивал, поддакивал, но слышал лишь обрывки фраз. Её слова долетали до него, как из-за толстого стекла. — Лева, с тобой всё в порядке? — наконец спросила она, и в её голосе прозвучала тревога, с которой он уже свыкся. — В порядке, — автоматически ответил он. — Просто устал. Он видел, что она не верит. Видел усталость и в её глазах. Она боролась с его состоянием, как могла: создавала уют, старалась быть нежной, отводила от него детей, когда он был особенно мрачен. Но её силы тоже были не бесконечны. И это осознание — что он своей «серой мукой» отравляет жизнь самым близким — было, пожалуй, самым невыносимым. После ужина он снова ушёл в кабинет. Дети попрощались и ушли спать. Маша, помолчав у его двери, тоже удалилась. Он остался один на один с тишиной и с тем, что сидело внутри него. Он подошёл к книжному шкафу, взял том Чехова. Когда-то его рассказы казались ему полными тонкой, светлой грусти и глубокого понимания жизни. Сейчас же он видел в них лишь одно: безысходность. Того же «Ионыча» он читал теперь не как историю о нравственном падении, а как медицинскую историю болезни под названием «жизнь». Превращение энергичного доктора Старцева в ожиревшего, жадного Ионыча казалось ему не моральной деградацией, а единственно возможным исходом. Потому что иначе — сойти с ума от этой серой, давящей бессмысленности. Он положил книгу на место. Зажёг настольную лампу. Жёлтый свет выхватил из тьмы лишь клочок столешницы. Всё остальное тонуло во мраке. И он знал, что завтра всё повторится. Он поднимется, пойдёт в больницу, будет делать обход, оперировать, говорить с пациентами. Он будет делать всё правильно, профессионально, потому что иначе не может. В этом был его долг, его крест, его единственная опора. Но радости в этом не будет. Не будет ощущения, что он живёт. Будет лишь одно — медленное, изо дня в день, перемалывание этой безвкусной, серой муки. Он потушил лампу и сидел в полной темноте, слушая, как в соседней комнате тихо похрапывает жена. За окном продолжал падать снег, укутывая город в белый, безразличный покров. И ему казалось, что этот снег засыпает не улицы и дома, а его самого, его душу, и нет никакой силы, которая могла бы растопить эту холодную, безмолвную толщу.