Часть 7

***

Осень в этом году стояла нудная и затяжная, словно сама смерть примеривалась к изможденной земле. Дождь шёл с самого Успения, не переставая, превратив дороги в сплошное месиво грязи, а поля — в серое, неприглядное болото, где лишь изредка торчали черные, обледеневшие кочки нескошенного жнивья. Мужики из деревни Овражки сидели по избам, мрачные и озлобленные, глядя, как тают последние припасы, а за окном безнадежно хлещет стена воды. Хлеб нынешний уродился жидкий, тощий, колос ломкий и пустой, и его уже к Рождеству не хватило бы, даже будь он хорош. А тут — и вовсе беда, конец света, растянутый на месяцы. Иван Дорофеев, самый зажиточный мужик в Овражках, хоть и казна его в последние годы сильно оскудела, сидел у окна и смотрел, как потоки воды размывают его гумно и растаскивают по оврагу последнюю солому с крыши. Он был человек крепкий, лет пятидесяти, с седой, жёсткой бородой и усталыми, глубоко провалившимися глазами, в которых угасла привычная твердость. В избе было холодно — дров берегли, жгли лишь щепки да хворост, — и от этого тоска стояла густая, давящая, осязаемая, как запах мокрых полушубков и кислой пустоты. Жена его, Арина, молча возилась у печи, варила пустые щи из последней капусты да горсти крупы, и бульканье в горшке было самым громким звуком в избе. Дети — их у Ивана было пятеро — сидели на лавках, тихие и бледные, притихшие от постоянного голода, втянув головы в плечи. Малыш, трёхлетний Федька, плакал тихо и беспрестанно, однообразно и изматывающе, прося хлебца, и этот плач впивался в виски острой иглой. — Замолчи, — угрюмо буркнул Иван, но беззлобно, с безнадежностью в голосе. Он сам хотел хлеба до тошноты, до головокружения, и слюна во рту была горькой и вязкой. Ветер завывал в трубе, и этот звук сливался с плачем ребёнка в одну безысходную песню, похоронную песнь их прежней жизни. Выживание. Раньше Иван не думал об этом слове. Оно было для книг да для рассказов о войне, для бывалых солдат. Жили — сеяли, жали, молотили. Иногда густо, иногда пусто, но как-то перебивались, надежда на будущий урожай всегда теплилась. А теперь это слово висело в воздухе, тяжёлое, как свинец, пригвождая к земле. Выжить. Дожить до весны. А там — увидеть. Но до весны было так далеко, как до края света. Дверь скрипнула, пропустив порыв влажного, холодного ветра, и в избу, отряхиваясь от воды, как подбитая птица, вошёл сосед, старик Ефим. Он был ещё худее и мрачнее остальных, кожа да кости, а в глазах — тусклый, угасший огонёк. — Ну что, Иван? — хрипло спросил он, садясь на порог, словно не имея сил дойти до лавки. — Как мыслишь? — Мысли мои все тут, налицо, — мотнул головой Иван на детей. — Не на что думать. Крутятся, как белка в колесе, а выхода нету. — У Митьки с Чёрного Озера корову вчера зарезали, — сообщил Ефим, глядя в пол. — Всем миром. На мясо. Делили по жребию. Иван молча покрутил головой, сглотнув ком в горле. Его собственная Бурёнка стояла в хлеву, тощая, с впалыми боками, глаза её были печальны и словно спрашивали о чём-то. Она была последней надеждой, живой, тёплой, мычащей душой в доме, кормилицей. Доить её перестали ещё месяц назад — нечем было кормить, и вымя её опало, сморщилось. — Нельзя корову, — тихо, почти шёпотом сказала Арина, не оборачиваясь, и плечи её сгорбились ещё сильнее. — Она ж как член семьи. Как же без неё? Весной пахать на чём? — Семью спасать надо, — угрюмо проворчал Ефим, и в его голосе прозвучала сталь. — У меня у самого внучата пухнут. Ноги, как подушки. Молчишь ты, Иван, а время-то уходит. С каждым днем слабей народ. Наступило молчание, густое, как смола. Было слышно, как Федька всхлипывает, уткнувшись в колени матери, и как за стеной однообразно бьется о подоконник ветка старой рябины. Выживание переставало быть отвлечённым понятием. Оно обрастало плотью, требовало жертв. Не героических, не перед алтарём, а малых, гнусных, постыдных, о которых потом внукам не расскажешь. Украсть у соседа последнюю картофелину. Отнять у своих детей кроху. Зарезать кормилицу, вложившую в тебя свою жизнь. — Сходи к барину, — снова заговорил Ефим, и в его голосе послышалась настойчивость. — Попроси в долг. До весны. Ты у него в фаворе был. Он тебя уважал. Барин, отставной офицер Зарубин, жил в усадьбе за рекой, в большом, некогда белом, а ныне посеревшем доме под железной крышей. Иван и впрямь часто нанимался к нему на работу — и дрова рубить, и дом чинить, даже лошадьми его раз в год на ярмарку сопровождал. Барин был строг, требователен до педантичности, но справедлив и расчетлив без жадности. — У самого, поди, не густо, — нерешительно сказал Иван, глядя на свои грубые, потрескавшиеся руки. — Слышно, и он по миру скоро пойдет. — Сходи, Иван, — тихо, с мольбой попросила Арина, впервые обернувшись к нему. В её когда-то румяных, а ныне землистых щеках блестели следы слёз. — Хоть для детей. Попытай счастья. На другой день Иван, надев единственную цельную сермягу и старую шапку-треух, поплёлся по раскисшей, засасывающей дороге к усадьбе. Дождь не утихал, лишь изредка переходя в ледяную морось. Вокруг лежала голая, промозглая равнина, небо сходилось с землёй в сплошной серой пелене, и вид её наводил такую тоску, что хотелось сесть в эту грязь, в эту жидкую холодную кашу, и плакать, как плакал Федька, — безутешно и безнадежно. Барин принял его в кабинете, где было немногим теплее, чем в избе. Поленья в камине тлели, не давая жара. Сам Зарубин был бледен, осунулся, мундир висел на нем мешком, и казался он постаревшим на десяток лет. — Что, Дорофеев? Дела плохи? — спросил он, не предлагая сесть, и в его голосе звучала не прежняя властность, а усталая озабоченность. — Совсем худо, ваше высокоблагородие, — опустил голову Иван. — Хлеба нет. Дети пухнут. Лебеду уже мелем. Не одолжите ли до весны? Мукой хоть немного. Отработкой всё верну, всё, что прикажете. Зарубин тяжело вздохнул, прошелся по комнате и отошёл к окну, за которым был тот же унылый пейзаж. — У меня, брат, самого амбары пусты, — сказал он, глядя в стёкла, по которым струилась вода. — Что уродилось, то и съели. Денег нет. Имение заложено и перезаложено. Я и сам не знаю, как перезимую. Прислугу распустил, осталась одна ключница. Иван стоял, потупившись, чувствуя, как последняя надежда, тонкая, как паутинка, обрывается и рушится в бездну. Он чувствовал себя не мужиком, не хозяином, а щепкой, сухой былинкой, которую несёт грязным, безжалостным потоком к краю водопада. — Люди стали звери, Иван, — тихо, словно самому себе, проговорил барин, не отрываясь от окна. — Вчера ночью у меня оранжерею разломали — последние яблоки зимние украли. И ведь знаю, кто — свои же, соседи-однодворцы. Голод — не тётка. Он всё человеческое в звере вытравляет. Совесть, честь, жалость. Остается один голый инстинкт. Иван молчал. Он и сам чувствовал, как внутри него, в самой глубине, шевелится и поднимает голову этот самый зверь — трусливый, жадный, цепкий, готовый на всё ради куска, ради глотка тепла. — Держись, — безразлично, автоматически сказал барин, явно давая понять, что разговор окончен и более ему нечего предложить. — Весна придёт. Трава вырастет. «А до весны-то как дожить? На какой траве?» — хотелось крикнуть Ивану, закричать от отчаяния. Но он лишь глухо покряхтел, поклонился в спину барину и вышел на крыльцо, под ледяную купель дождя. Обратная дорога была ещё тяжелее, будто он шёл по дну холодного, вязкого моря. Он брел, не разбирая пути, спотыкаясь о кочки, и думал о своей корове. О тёплом парном молоке, которое она давала ведрами. О том, как дети перестанут плакать, наевшись досыта мяса, как румянец вернется на их бледные щёки. Мысль эта была отвратительна, противоестественна, греховна, но навязчива, как лихорадка, выжигая из сознания всё остальное. Вернувшись на околицу деревни, он увидел у своей избы толпу. Мужики, человек десять, стояли мрачные, понурые, с кольями, вилами и топорами в руках, и лица их были чужими, каменными масками. Среди них был и Ефим, избегая смотреть ему в глаза. — Ну что, Иван? Барский хлебушка принёс? — крикнул кто-то из задних рядов, и голос прозвучал вызывающе и зло. Иван молча, с трудом оторвав ноги от земли, покачал головой. — Тогда решай, — шагнул вперём Ефим. Его глаза блестели лихорадочно, неровно. — Твоя корова — последняя в деревне. Общество порешило. Режем и делим. По чести, по душам. Тебе тоже доля достанется. — Не дам, — глухо, но твёрдо сказал Иван, и его собственный голос показался ему чужим. — Это моё. Нажитое. Я её из телёнка растил. — Теперь ничье! — закричал другой мужик, широкоплечий, некогда веселый, а ныне озлобленный Гаврила. — Все помрём, что ли, из-за твоей жадности? Твои дети сдохнут, и наши сдохнут! Общество — оно выше! Толпа загудела, зашевелилась, как одно большое, голодное существо, и двинулась к хлеву. Иван бросился наперерез, встал в проеме двери, раскинув руки. Его грубо оттолкнули. Он поскользнулся на размокшем навозе и упал в грязь, ударившись виском о косяк. Поднялся, захлебываясь от ярости и бессилия, снова кинулся на толпу, цепляясь за полушубки, пытаясь оттащить. Кто-то сильный, не глядя, ударил его сзади обухом по голове. Миг помутнел, поплыл, земля ушла из-под ног. Он лежал в холодной, липкой жиже, щека прилипла к ледяной луже, и слушал, как из хлева доносится испуганное, недоуменное мычание Бурёнки, потом короткий, отчаянный, переходящий в хрип рёв, который обрывается так же внезапно, как начался, приглушенно и тяжело. Потом наступила тишина, звенящая и страшная, и лишь однообразный, вечный шум дождя заполнил всё вокруг, смывая следы борьбы и заглушая стоны. Через час ему принесли его долю — большой, окровавленный кусок тёплого, ещё дымящегося мяса. Он лежал на столе, на той самой скатерти, которую когда-то вышивала Арина, и она, плача беззвучно, с трясущимися руками, резала его на мелкие куски для детей. Дети, столпившись вокруг, ели жадно, торопливо, не разжевывая, с животным, жадным блеском в когда-то ясных глазах. Федька перестал плакать, он уплетал свой кусок, облизывая жирные пальцы. Иван сидел на лавке в темном углу и не двигался, словно окаменев. Он смотрел на своих детей, которые наедались, впервые за долгие недели, и чувствовал не радость, не облегчение, а огромную, всепоглощающую пустоту. Большую, чёрную, холодную, как эта осенняя ночь за стенами. Он выжил. Его семья выживет. Перезимует. Но что-то внутри него — то, что делало его Иваном Дорофеевым, хозяином, кормильцем, человеком, с его правдой и совестью, — было сейчас зарезано, уничтожено там, в темном хлеву, вместе с его коровой, его немой кормилицей и молчаливой свидетельницей былого достатка. И он знал, знал нутром, что это уже не вернуть. Никогда. Он выиграл эту битву за жизнь, одержал эту грязную, необходимую победу, но проиграл что-то гораздо более важное, что-то неосязаемое, но составлявшее стержень его существования. И от этой победы, от этого спасения, пахло не хлебом и миром, а кровью, грязью и вечным стыдом.