Часть 6

***

В уездный город N Ипполит Игнатьевич прибыл поздней осенью, с первыми заморозками. Он снял комнату на окраине, в доме вдовы фон Штрауб, и сразу поразил всех своими манерами. Незнакомец был необычайно бледен, худощав, носил всегда чёрное и выходил из дому исключительно с наступлением сумерек. Местные обыватели, разумеется, сразу окрестили его «чудаком» и сложили о нём десяток небылиц. Доктору Андрею Ефимовичу, человеку умному и скептически настроенному, новый жилец показался интересным. Он нанёс ему визит под предлогом знакомства. Ипполит Игнатьевич принял его в своей комнате, слабо освещённой одной-единственной лампой под тёмным абажуром. Комната была почти пуста: кровать, письменный стол, заваленный старыми фолиантами, и два простых стула. Пахло пылью, лавандой и чем-то ещё — слабым, едва уловимым, похожим на запах старого засохшего букета. — Простите за беспокойство, — начал доктор, усаживаясь на предложенный стул. — В нашем городе новое лицо — событие. Позвольте представиться: доктор Руднев. Незнакомец молча поклонился. Его движения были плавными, чуть замедленными, а рука, которую он подал доктору, оказалась удивительно холодной и сухой. — Ипполит Игнатьевич, — отрекомендовался он тихим, глуховатым голосом. — Чем обязан? Беседа сначала не клеилась. Доктор говорил о городе, о больнице, о скуке местной жизни. Ипполит Игнатьевич слушал, почти не двигаясь, и лишь изредка кивал. Его лицо, красивое и правильное, казалось высеченным из мрамора. Ни одна тень не пробегала по нему. И лишь глаза, очень тёмные и глубокие, жили своей собственной, непонятной жизнью. — Вы, я вижу, человек учёный, — кивнул доктор на книги. — Историей интересуетесь? — Скорее, я сам стал историей, — тихо и без всякой улыбки ответил Ипполит Игнатьевич. Эта фраза задела Андрея Ефимовича за живое. Он был не чужд меланхолии и часто сам размышлял о бренности бытия. Постепенно разговор стал оживляться. Незнакомец оказался на редкость образованным и умным собеседником. Он говорил о событиях столетней давности так, будто был их современником, цитировал забытых поэтов и с лёгкостью рассуждал о тонкостях политики ушедших эпох. Доктор слушал, зачарованный. С той встречи Андрей Ефимович стал частым гостем в комнате с тёмным абажуром. Их беседы затягивались далеко за полночь. Ипполит Игнатьевич никогда не жаловался, не выражал ни радости, ни печали, но в его ровном, спокойном голосе сквозила такая бездонная, вековая усталость, что доктору становилось не по себе. Как-то раз, подвыпив, Андрей Ефимович решился на прямой вопрос. — Ипполит Игнатьевич, простите мою бестактность, но вы… вы необычный человек. Ваша бледность, ваш ночной образ жизни… Город, конечно, судачит глупости. Но я, как врач, могу предположить… малокровие? Или, быть может, редкая форма светобоязни? Ипполит Игнатьевич долго смотрел на него своими тёмными глазами. В комнате было тихо, только потрескивал фитиль в лампе. — Доктор, — наконец сказал он. — Вы верите в то, что жизнь может быть проклятием? Не короткая полоса неудач, а именно дар, от которого нельзя отказаться? Как вечность, отмеренная тебе в наказание. — Я… не знаю, — смутился Руднев. — Я не болен малокровием, — продолжил Ипполит Игнатьевич с той же ледяной рассудительностью. — Моя бледность — это бледность мрамора, на который никогда не светило солнце. Я не выхожу днём не из-за болезни, а потому, что солнце для меня… болезненнее любой лихорадки. Оно не сжигает, нет. Оно просто обнажает всю неприглядную искусственность моего существования. Он помолчал, глядя на свои бледные, длинные пальцы. — Вампиры… — тихо произнёс доктор, и в его голосе прозвучал не столько ужас, сколько изумление. — Глупое, мелодраматичное слово, — усмехнулся его собеседник, и это была первая эмоция, которую уловил доктор. — Оно рождает образы плащей и клыков. На самом деле всё гораздо прозаичнее и скучнее. Представьте себе, доктор, вечную жизнь в теле, которое не стареет, но и не живёт по-настоящему. Вечную жажду, которую можно утолить, лишь отнимая у других то, что тебе никогда не принадлежало. Вечное одиночество. Вы знакомы с вдовой фон Штрауб? Прекрасная, добрая женщина. Её дочь, Анна Карловна, цветущая девушка, влюблена в студента. Я вижу, как она счастлива. А я смотрю на неё и понимаю, что её жизнь, её мимолётная, быстрая, как вспышка, жизнь — ярче и полнее, чем все мои столетия. Я — вечный зритель в театре, где у всех есть роли, а у меня — лишь место в последнем ряду. Доктор сидел, ошеломлённый. Перед ним был не монстр, не исчадие ада, а самое несчастное существо, какое он только мог представить. — И вы не можете… умереть? — тихо спросил он. — Нет, — ответил Ипполит Игнатьевич просто. — Разве что от солнца. Но это слишком театрально. Да и страшно. Мы, вечные, боимся небытия куда сильнее, чем вы, смертные. Мы к нему не готовы. Наше существование — это дурная привычка, от которой невозможно избавиться. С той ночи их отношения изменились. Доктор больше не приходил с визитами. Мысль о том, что в его скучном, захолустном городе обитает нечто столь чудовищное и столь же жалкое, угнетала его. Он видел, как однажды вечером Ипполит Игнатьевич шёл по улице, и ему показалось, что тот не столько идёт, сколько плывёт над грязным снегом, не оставляя следов. Доктор перешёл на другую сторону. Прошло несколько месяцев. Весной Анна Карловна, дочь хозяйки, тяжело заболела. Доктор Руднев отчаянно боролся за её жизнь, но девушка таяла на глазах. Никакие лекарства не помогали. Она слабела, бледнела, жаловалась на страшную слабость и странные сны. И каждый раз, посещая больную, Андрей Ефимович с ужасом замечал в углу комнаты неподвижную, тёмную фигуру Ипполита Игнатьевича. Он сидел молча, не предлагая помощи, не выражая сочувствия, и лишь смотрел на угасающую девушку своим тяжёлым, немигающим взглядом. Однажды ночью Анна Карловна скончалась. На её бледной шее, чуть ниже уха, доктор, омывая тело, заметил два крошечных, едва различимых красных пятнышка, похожих на следы от булавок. Он тут же вспомнил холодные руки Ипполита Игнатьевича и его слова о «вечной жажде». Охваченный ужасом и гневом, он бросился в комнату вечного жильца. Комната была пуста. На письменном столе лежал аккуратно сложенный листок. «Дорогой доктор, — было написано на нём твёрдым, старинным почерком. — Я уезжаю. Не из страха разоблачения — мне не впервой. Просто мне вновь стало невыносимо скучно. Эта комната, этот город, эта жизнь… Всё повторяется. Даже её смерть, столь необходимая мне, была лишь ещё одним повторением в бесконечном ряду. Простите меня, если можете. Ваш бессмертный и потому самый несчастный знакомый, И.И.» Доктор Руднев долго стоял с этим письмом в руках. На душе у него было тяжело и пусто. Он вышел на улицу. Начинался рассвет. Первые лучи солнца золотили купола церквей. Где-то там, в этом огромном мире, в поезде или в карете, ехал его странный собеседник — вечный, усталый, обречённый вечно искать новое место, новых людей, чтобы вновь и вновь убедиться в бессмысленности своего бесконечного существования. И доктору вдруг показалось, что обычная человеческая жизнь, со всей её мимолётной радостью и неизбежным концом, куда светлее и осмысленнее, чем эта унылая, серая вечность.