Глава 4. Где спит правда

      Утро в башне встретило Пугода холодом и сыростью. Стоило распахнуть ставни, как сквозь узкое окно с решеткой пробился тусклый свет: небо было затянуто плотной пеленой облаков, и даже солнце не решалось выглянуть. Крыши домов, голые ветки деревьев, дороги — все покрыл тонкий слой снега, выпавший ночью.       Дверь скрипнула, и в камеру вошел стражник. Но это был не Санчез, который принес бы завтрак и составил компанию интересным разговором. Вместо него явился второй солдат — худощавый, молчаливый, чье имя юноша так и не смог узнать. Он кивнул и указал Пугоду следовать за ним. — Куда? — спросил тот настороженно. Стражник не ответил, и голодный пленник послушно последовал за ним.       Его провели через несколько тихих коридоров, мимо занавешенных гобеленами ниш и смиренных статуй, к двери с резными панелями из красного дерева. За ней скрывался небольшой зал для приемов — не парадный, не для балов, а именно для тех, кого дворец считал «своими»: советников, доверенных гостей, старых друзей короны.       Стены обивал темно-зеленый бархат, на котором едва заметно переливались золотые нити, вышитые в узоры лавровых венков и королевских лилий. Узкие окна с цветными витражами пропускали рассеянный утренний свет, окрашивая пол в теплые оттенки янтаря и багрянца. В центре комнаты стоял овальный стол из полированного ореха, вокруг — стулья с высокими спинками и вышитыми гербами. На скатерти — фарфор, серебро, кувшины с молоком и медом, блюда с сыром, вяленым мясом и горячими блинами. Все просто, но безупречно.       За столом, уже наливая себе чай из фарфорового заварника, сидел Альцест. Он был одет не в парадный мундир и даже не в привычный изумрудный камзол, а в плотный шерстяной кафтан темно-бордового цвета, подбитый мехом. Сразу было видно: пришел он не на официальную встречу, а всего лишь на завтрак. — Садись, — сказал Альцест, внимательно глядя на своего гостя. — Чай горячий. Давненько не пил такого, да? В лагере предателя, дай бог, найдется кусок хлеба и кружка воды.       Пугод медленно подошел к стулу напротив советника. На сиденье лежала шляпа — не просто головной убор, а последнее, что связывало его с тем, кем он был раньше. Пленник несмело взял ее. Руку мастера юноша узнал сразу — это была работа его отца. В голове возник образ домашнего очага, холодного зимнего вечера, когда отец шил шляпы при свете лампы, а мама тихо пела, пока варила ужин над огнем. — Без нее все написано у тебя на лице, ты знаешь? — усмехнулся мастер над монетой, шумно отхлебывая чай. Он никогда не был жеманным аристократом и не собирался делать вид, что это так. — Твои родители переживают о тебе, мальчик. Вот ты пропал из столицы, а им хоть что-то сказал? Или сбежал без единого слова? Без записки? Конечно, какое их дело. А вообще-то первое время твой отец практически каждую неделю приходил и просил хоть что-то рассказать. Твоя мать не могла спать, ведь думала, что тебя уже нет. Этой осенью твой отец весь день простоял под дождем у дверей дворца. Я, кхм, — Альцест замолчал, чувствуя, что слишком уж откровенен. — Короче, хороший он мужик. Попросил позаботиться о тебе. Если сможешь перестать думать только о короле, но и вспомнишь о своей семье — передай им весточку.       У пленника навернулись слезы, но он сдержался, усаживаясь и кладя шляпу на стол рядом с тарелкой. Он хотел быть хорошим сыном. Хотел быть хорошим другом. Хотел быть воином, сражающимся за справедливость, преданным, верным своим идеалам. Но он подвел семью. Подвел Модди. И самого себя. Но самобичеванием он займется потом. Сейчас нужно было соскрести остатки своего достоинства. — Не стесняйся, бери, что хочешь. Слуги тебе ничего не подадут, и про этикет забудь — бред это все, — хмыкнул Альцест, кидая в свою тарелку несколько блинов и щедро поливая их медом.       Пугод дотянулся до чайника и медленно наполнил фарфоровую чашку. Пар принес приятные душистые нотки. Выждав немного, он положил в тарелку лепешку и несколько кусков сыра. Завтрак проходил в тишине. Изредка Пугод поднимал глаза, проверяя обстановку. Когда Альцест ловил его взгляд, то коротко смеялся: «Да не заберу я у тебя еду». — Ты, наверное, думаешь, что я ненавижу Модди, — внезапно произнес Альцест, когда шляпник уже расслабился и позволил себе насладиться завтраком не пленника, а гостя дворца. — Ха! Ненавидел бы меньше, если б он был просто жадным ублюдком, как все. Но нет — видите ли, он идеалист. В этом и беда. Думает, что знает лучше других, как, сука, устроен мир. Такие, как он, крови проливают больше, чем любой тиран. Тиран знает, чего хочет — власти, золота, красивых баб побольше — и чтобы ему за это ничего не было. А твой любимый король верит, что все типа делает ради справедливости, добра. И за свое высшее благо готов резать всех подряд — лишь бы добиться своего.       Он отхлебнул чай, смочив сухость во рту, поморщился и бросил взгляд на витраж, через который проникал рассеянный утренний свет. — Надоела мне эта хрень. Баллады о героях, мечты о справедливости… Нет этой вашей справедливости, как же вы не поймете. Мальчишки вроде тебя думают, что можно все исправить, не испачкав руки в говне. Мир и так воняет. Вопрос только — чьи руки будут грязнее, когда все закончится? — Простите, я не очень вас понимаю, — тихо произнес Пугод, не поднимая взгляд и считая крошки на тарелке.       Все он, конечно, понимал. Однако теперь и позиция Альцеста стала ему яснее, и он перестал чувствовать в нем угрозу, как раньше. «Казнил бы он безоружного, как это сделал король?» — подумал юноша, вспоминая, от чего бежал. — Понятно, — глубоко вздохнул Альцест, сдерживая подступающий к горлу гнев. Доказывать что-то безвольному, слабохарактерному юнцу он больше не собирался. Ругаться с десницей ныне погибшей королевы и то было продуктивнее. — Как наешься — уходи. Вчера Секби сказал, что хочет дать тебе доступ к книгам в церкви. Может, скоро получишь эту счастливую весточку. Ах, да. И на следующей неделе ты придешь на совещание. Рекомендую рассказать что-то, что действительно стоит твоей жизни. Не имея больше интереса к личности оруженосца врага, Альцест поднялся и вышел из зала.

***

      Пугод успел забыть о перспективах больше не сидеть круглыми сутками в башне, вернувшись в заключение ее тягостных стен. Он думал о своей семье, о собственных опрометчивых поступках, которые привели его сюда. Пленник сжимал в руках новую шляпу. Бездумно водил холодными пальцами по ее шероховатым полям. На губах еще теплился терпкий вкус чая. В голове нитями воспоминаний, закрученных прялом, заплетались позабытые образы, запахи и звуки.       Он не услышал легкого стука в дверь. Только ее неприятный скрип пробрался в полотно его мыслей, возвращая в реальность. Санчез принес ему благую весть — разрешение на посещение архивов церкви, что пророчил ему Альцест. Пугод сморгнул остатки мыслей, пытаясь ухватить суть этой внезапной возможности. Впрочем, все было лучше, чем сидеть меж узких каменных стен в одиночестве. Компания книг и какого-нибудь захудалого священника виделась куда более увлекательной, за неимением других вариантов.       И снова Пугод отправился в храм, но теперь на его голове шляпа, скрывающая лицо под тонким фетром, а солнечный свет больше не беспокоил глаза.       Храм Яйца Дракона все также возвышался над площадью, будто вырезанный из черного базальта молчаливым богом. Внутри — сумрак и благовония, однако людей было гораздо меньше, чем на церемонии. Он показал разрешение незнакомому служителю храма, и его повели по коридорам. Санчез, сопровождавший его, остался за дверью архива, иронично пожелав хорошо провести время.       К удивлению Пугода, архив находился не в таинственных подземельях, а в отдельном крыле храма. Он вошел в просторное темное помещение, слабый свет пробивался лишь через тонкие прорези окон под потолком. От служителя храма юноша получил масляную лампу в ржавой раме.       Воздух здесь пах не пылью. Хуже. Он пах забвением. Даже тишина не была пустой — она дышала. Тихо, осторожно, как будто боялась разбудить что-то спавшее между строк. Вдоль стен тянулись стеллажи из черного дерева, на полках — сотни томов: фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением, свитки, обернутые в шелковыми лентами, пергаменты, скрепленные восковыми печатями.       Оставшись в одиночестве, Пугод положил шляпу на стол, стоявший посреди полумрака комнаты. Громоздкий, вырезанный из камня, он был точно вытесан в теле храма. За ним в лучшие времена могло разместиться не менее дюжины лучших умов королевства: монахов, ученых, всех тех, кто был достаточно безрассуден, чтобы погрузиться в тяжелые страницы забытых книг. Как оказалось, желающих было немного. Юноша осмотрелся по сторонам, даже не зная с чего начать. Тут и за год не разобраться, а у него всего лишь день.       Он подошел к первому стеллажу, поднося лампу к табличке, чтобы прочесть: «Изыскания служителей эпохи …». Нет, это точно не то. Но теперь стало понятно — книги в шкафах занимают места согласно общей теме, осталось только найти что-то полезное.       Несколько попыток, и шляпник наткнулся на табличку «Знатные семьи». Его внимание зацепил объемный фолиант с витиеватым тиснением, на корешке было лаконично выведено: «История королевского рода». Вытащив его из стройного ряда, Пугод чуть не выронил и книгу, и лампу. Том о правящей семье оказался тяжелым, он содержал записи за долгие столетия. С грохотом юноша положил книгу на стол.       Поставив лампу рядом, он уселся на скрипучем стуле и раскрыл книгу. Пыль поднялась в воздух, будто пробужденные призраки прошлого. «Это летопись о благородной священной семье, что на протяжении многих веков верно защищает свой народ от врагов и голода. Да пусть вечно они живут, неся свое бремя, а мы сохраним их историю…» — полушепотом зачитал Пугод первые строки аккуратного почерка летописца, которого уже и в живых нет. Он решил предварительно взглянуть на содержание случайных страниц. На следующей после введения — история первого короля. Последняя заполненная страница — чуть дальше середины, про отца Виверны. А дальше — много пустых страниц для будущих поколений. Никто и не мог подумать, что королевский род так внезапно оборвется. — Ну понятно, — изучив содержание, Пугод вернулся к началу, к главе о Первом Короле. Вместо краткого описания жизни его ждало сказочное повествование — легенда о герое. Похоже, книга писалась сильно позже его жизни. — Из летописи «О Падении Тьмы и Рождении Яйца». Во дни, когда мир был юн и не знал ни закона, ни молитвы, а лишь страх и пепел, над землей господствовал Дракон — не огнем дышал он, но кислотой черной, что не жгла, а разъедала плоть и душу, оставляя жертву живой в муках до тех пор, пока разум не обращался в прах, — вслух зачитал Пугод, и мурашки пробежали по его телу. С детства он знал эту историю, но читать о ней в таком месте, из первоисточника, было жутко. Он несколько раз оборачивался — казалось, за ним наблюдали.       Полчища тварей его — искаженные тени, порожденные из праха и злобы — бродили по равнинам, и ни один город не мог устоять перед ними, ни одна мать не убаюкивала сына без слез. И вот, в час величайшего отчаяния, восстал не воин, не вождь, но сын деревни, сгоревшей до тла. Он знал: мечом не одолеть того, чья чешуя отражает клинки, чьи глаза видят сквозь время, а сердце спрятано в недрах проклятого камня. И тогда избрал он путь лжи, ибо правда была бессильна. Пришел он к Дракону не с мечом, но с поклоном. Не с вызовом, но с клятвой.       Пугод замер. Пальцы сами собой сжали край страницы. Это не та история, которую рассказывали у костров. Это — предательство. Не подвиг, а ложь. Не спасение, а сделка с тьмой.        «Возьми меня в рабы, — молвил он, — и я буду вернее твоей тени». И Дракон, забавы ради, принял его. Годы шли. Человек служил. Он нес приказы, гнал народы в пепел, молчал, когда горели дома. Но в сердце его не гасла память о пепле, и в глазах — огонь мести, скрытый под вороньими ресницами. А в ночь, когда Дракон, упиваясь властью, забыл, что даже тень может укусить, человек вонзил в его грудь нож из людской кости — вырезанный из ребра, освященный слезами матери и проклятием отца.       Раздался гром, что разорвал небеса и землю, и Дракон рассыпался — не в пепел, не в кровь, но в пыль вечного проклятия, что накрыла героя, как погребальный саван. На том месте, где стоял Владыка Тьмы, осталось Яйцо — ни живое, ни мертвое, но сияющее пурпурным светом. Из него не родится новая жизнь. А Человек, вышедший из пыли, стал Первым Королем. И с тех пор кровь его рода — не просто плоть и влага, но щит, что держит Яйцо в сне. Пока она течет — тьма спит.       Пугод, как житель столицы, с рождения был знаком с этой легендой. Однако первоисточник был написан более старым слогом, как сейчас никто не пишет и не говорит, и скрывал в себе более жестокие подробности. В голове вдруг всплыл тихий голос Модди, когда они сидели у костра, а ветер доносил запах винограда с полей Кранбера: «Историю пишут победители, Пугод». Тогда юноша подумал, что это просто красивая фраза, пришедшая в голову короля после нескольких кружек кранберского вина. А теперь… теперь он сидел в архиве храма, держа в руках доказательство того, что королевство построено на предательстве.       Останавливаться нельзя. Пугод продолжил изучать историю правителей. Все остальные записи велись с холодной, почти механической точностью: даты рождения, браков, коронаций… и смертей. Все казалось незначительным, пока юноша не заметил одну закономерность. Ни одного случая естественной смерти в юном возрасте. Мужчины и женщины жили до глубокой старости — даже в годы чумы, когда вымирали целые деревни, даже в эпохи войн, когда на поле боя падали тысячи. Они не болели. Не мерзли зимой. Их тела будто отвергали саму смерть. — Значит, Виверну действительно отравили? Модди здесь нет, поэтому это не мог быть он. Верно? Но вдруг кто-то делал это по его указу, — зацепился за важную деталь Пугод, шмыгая носом, раздраженным пылью. — Наверняка, Совет и так знает причину смерти. Может, они хотят, чтобы я нашел убийцу? Нет… Им выгодно, чтобы все считали виновником короля. Нужно искать дальше.       Пугод перевернул еще несколько страниц. Потом еще. И вдруг его взгляд зацепился за потрепанную бумажку, спрятанную между двумя хрониками и сложенную пополам. «Официальный приказ… Другие толкования истории короля должны быть подвергнуты огню. Распространение ереси будет являться преступлением против короны… Наказание — казнь», — выудил лучше всего сохранившиеся строки Пугод.       После чтения глаза болезненно закололо, а голова закружилась. Все как тогда, в день взрыва… когда осколки впились в глаза, и мир обратился во тьму. Шляпник попытался вдохнуть, что-то в груди сжалось — не от страха, не от холода. Оно было внутри него с того дня, но молчало… пока он не вернулся в столицу.       Пугод почувствовал, как воздух в архиве стал плотнее, лампа на мгновение погасла, хотя сквозняка не было. В этот момент чьи-то руки легли ему на плечи — мягко, почти ласково. Пугод все еще не мог пошевелиться, лишь урвал короткий вдох. «Черт, Санчез, напугал» — выдавил юноша, не успев восстановить дыхание. — Тц, не угадал, — мелодично произнес человек, наклонившись к голове шляпника. Его слова обожгли ухо. Пугод со скрипом отъехал на стуле и обернулся.       Это был Джаст в черной рясе, в глазах играла все та же язвительная искра, что Пугод помнил еще с тех времен, когда знал его как «дровосека». На губах — легкая усмешка, будто он знал нечто, о чем Пугод только начинал подозревать. — И что здесь забыла королевская шавка? — сложив руки на груди, спросил диакон. Его голос звучал как церковный колокол, больно отражаясь в голове. — Что тебе нужно? — спросил Пугод, напрягая горло, чтобы голос не дрожал. Пошевелиться он больше не мог. — Это я должен спросить у тебя, шляпник. Ты пришел сюда, читаешь книги, которые не разрешено читать простым людям. Что ты здесь ищешь? Правду? — Я здесь по указу Совета. Не обязан посвящать тебя в подробности, — твердо ответил юноша, подняв голову и смело глядя на Джаста. Но картинка в глазах мылилась еще сильнее, чем обычно. — Ах, да? — презрительный голос диакона напоминал осколки стекла. Он наклонился к гостю храма, левой рукой сжимая его подбородок и разглядывая темнеющие шрамы на его лице. — Тебе стоит перестать копать, иначе рискуешь больше никогда не увидеть Его, — практически беззвучно произнес Джаст и отступил в тень между стеллажами, а через мгновение его словно и не было в архиве.       Пугод не сразу пришел в себя. Было темно, и он совсем не мог понять, когда Джаст успел затушить лампу. Или проблема не в этом? — С-санчез! — выдавил юноша, надеясь, что стражник его услышит. Ведь сам он из этой пустоты не выберется.

***

Несколько лет назад.       Этот день навеки запечатлен в истории столицы. Королева Виверна, чье имя до того звучало только в указах, наконец-то вышла замуж. По древним законам державы власть переходит к тому, кто рожден с королевской кровью, будь то принц или принцесса.       Дворец сиял. Хрустальные люстры, бархат на стенах, витражи, отбрасывающие на мраморный пол кроваво-розовые тени. Дамы в жемчугах и шелковых платьях кружились в танце, будто сказочные феи. Их кавалеры — в безупречных мундирах, с вышитыми золотом гербами — сопровождали аристократок, создавая вокруг себя ауру благородства и достоинства.       Торжественное событие не могло обойтись без особого внимания к безопасности. Стражники занимали позиции вдоль стен просторного зала, незаметно охраняя собравшихся, словно тени. Пугод стоял у стены, как и положено новобранцу. Его решимость и стремление совершенствоваться вскоре сделали его достойным занять место среди королевской стражи. Хотя внешне он и сохранял спокойствие, внутри юношу переполняло чувство восторга. Ведь раньше он мог увидеть знатных особ только в мастерской своей семьи, а теперь оказался так близко к почти недосягаемому миру, звенящему золотом.       Вот только не всем в королевстве пришелся по душе столь долгожданный брак. Первый взрыв разорвал музыку, как нож — шелк. Оркестр исчез в клубах дыма и криков. Зал превратился в ловушку: узкие двери, паника, падающие люстры.       Пугод оказался в отряде, который выводил королевскую чету через черный ход — узкий коридор для слуг, где пахло воском и плесенью. Молодой король шел рядом с Виверной, держа ее за локоть. Его лицо было спокойно. Слишком спокойно. Как будто он знал, что это не покушение на жизнь королевы… а начало чего-то большего.       И в этот момент — в самом конце коридора, у поворота к саду — раздался новый взрыв. Пугоду не повезло оказаться впереди всех. Он не увидел вспышки. Не почувствовал жара. Просто — тьма. Резкая, липкая, как смола. Что-то ударило в лицо, в глаза, в виски.       На следующее утро он проснулся в лазарете. Голова была обмотана бинтами. «Осколки задели глаза», — сказал королевский лекарь, голосом, в котором не было ни сочувствия, ни надежды. — «Я сделаю все, что смогу. Но зрение может не вернуться». Пугод пролежал в темноте несколько недель. А когда бинты сняли, первое, что он увидел — было лицо короля. Модди не забыл о подвиге обычного стражника и пригласил стать его личным оруженосцем.