Глава 3. В храме без веры

      Утро пленника началось рано — слишком рано для того, чтобы хоть как-то отдохнуть душой. Казалось, после всего случившегося нужно спать целую вечность, чтобы хоть капля покоя вернулась в разбитое сердце. Но даже одной ночи в башне хватило, чтобы вина, застрявшая ножом в груди, притупилась и лишь металлическим весом теперь пригибала к полу. Постель, хоть и холодная, лучше чем каменный пол и призрак скорой гибели за плечом. На смену рвущему нутро чувству пришло странное спокойствие — не надежда, нет. Просто смирение. Как у зверя, загнанного в угол: он больше не бьется, он ждет.       Утреннюю тишину нарушил мерный стук сапог по каменной лестнице. Это стражник принес завтрак. Пугод поднял голову и впервые за все это время увидел не просто стражника, не тень в доспехах, а человека. «Санчез?» — вырвалось у него хрипло, будто голос заржавел от долгого молчания. Из-под начищенной каски выбивались светлые волосы, практически до плеча, а ярко-карие глаза озарили пленника расслабленным, чуть насмешливым взглядом. Форма стражника была без единого пятна, кожаные ремни подтянуты, пояс отполирован — будто он на парадном плацу, а не в сырой заброшенной башне. — А я думал, уже и не вспомнишь меня. Познакомился с королем и всякими богачами, а товарищей из казармы забыл, — усмехнулся стражник, оставив поднос с едой на столе. Он, чуть колеблясь, сделал шаг в сторону двери, но задержался. Это небольшое движение царапнуло что-то в груди пленника. Он помнил, где находится. Знал, что не заслуживает даже той мимолетной доброй усмешки, скользнувшей по губам Санчеза. Но тот остался. И в его взгляде было что-то неосязаемое, за что Пугод был благодарен до позабытого трепета на кончиках пальцев. Санчез видел в нем не инструмент, не заключенного, а человека.       И как Пугод мог бы позабыть товарища, с которым коротал время ночных дежурств? Лучшее время, если оглядываться назад. Полное надежд, треплющихся в груди амбиций и верной дружбы. С самого детства Пугод знал, что не пойдет по стопам отца, не сможет быть шляпником, простым ремесленником, живущим от одного заказа до другого. Он мечтал о большем — не о славе, не о богатстве, а о том, чтобы быть действительно полезным. Не за прилавком с замершей улыбкой, а на площади, в доспехах, с мечом у бедра и честью в груди. Пугод был не из богатой семьи, не мог претендовать ни на обучение в военной академии, ни на службу пажом у лорда, который мог бы одарить его званиями, поэтому понимал, что рыцарем ему не стать. Когда исполнилось четырнадцать, он подался в казарму новобранцев — место, где готовили простых, но надежных воинов для охраны столицы. Не рыцарей — аристократов в расшитых мундирах, а тех, кто исполняет приказы, пока другие принимают решения.       Обучение было суровым: ранние подъемы, часы фехтования на морозе, ночные дежурства у ворот, когда весь город спал, а они считали звезды, чтобы не уснуть. Но Пугод не жаловался. Он учился молчать, когда другие кричали; учился держать удар — не только мечом, но и взглядом. Большая часть новобранцев ограничивалась этими знаниями, но юноше из семьи образованных ремесленников было этого мало, и свободное время, которое в основном отводилось на сон, он тратил на чтение всего, что можно было найти. В казармах книги были роскошью, так что в ход шли отчеты патрулей, описания разыскиваемых преступников и даже редкие пометки командиров на полях старых карт.       Каким бы сложным ни было обучение, это время казалось самым счастливым, ведь разделял он его с такими же простыми городскими ребятами. Не все, конечно, мечтали стать героями, кто-то шел просто за жизнью лучше, чем бы мог добиться на улицах столицы. Так самым верным товарищем за это время для него стал Санчез, который разделял идеи Пугода, но местами был слишком дерзким, прямым и неуправляемым. Они стали стражниками при дворе почти одновременно. А потом их пути разошлись на долгое время. Один — правая рука беглого короля, предатель. Другой же теперь охраняет темницу, в которой сидит его старый друг.

***

      Прошла практически неделя с того момента, как Пугод оказался заперт в башне королевского дворца. Ежедневно его посещал Санчез, принося еду и разговоры. Серьезных тем они не касались: вспоминали казармы, смеялись над старыми замшелыми командирами, обсуждали, как в городе все перевернулось вверх дном. Пленник обзавелся письменными принадлежностями и тяжелым шерстяным одеялом. Санчез принес его с таким видом, будто тащил не ткань, а мешок с камнями. Особые неудобства ему доставляла винтовая лестница.       Все это время Пугод не получал никаких вестей от Совета, но и от него ничего не требовали. После битвы под Кранбером обе стороны были измотаны — ни у кого не было сил даже думать о новом сражении. Оруженосец мог вспомнить каждое военное собрание, когда король с командирами собирались за картой, обсуждали все варианты развития войны и двигали зачастую простые деревяшки, заменяющие фигуры армий. Нападение сил Совета тогда казалось невозможным… но случилось. А теперь Пугоду оставалось целыми днями смотреть с высоты на город, да прокручивать в голове все, что он мог знать о планах армии короля. Если он хочет жить, то рассказать что-то придется.       Одиночество, разбавляемое лишь редкими визитами Санчеза, прервалось в один из пасмурных зимних дней. Металлическая дверь со скрипом отворилась, и вслед за стражником внутрь зашел один из членов Совета — неподкупный судья Жираф в бирюзовом камзоле и в теплой, не менее бирюзовой жилетке под ним. — Ну и дыра. Не то, что хоромы Альцеста, — усмехнулся полузверь, оглядывая тюрьму плененного оруженосца, а затем и его самого, стоящего у открытого окна. — Передам тебе пару вещиц, может книг каких, — постановил Жираф, и Пугод не знал, можно ли ему верить. Со времен службы при короле он запомнил, что Модди и судья были друзьями, но в подробности его никто не посвящал. Да и в целом о нем шляпник мало что знал: пьяница и за лишнюю золотую монету готов был поменять решение суда — кто больше заплатит, тот и прав. — Будьте добры, оставьте нас, — с наигранной галантностью гость обратился к стражнику и уселся на стул. — И не подслушивай, у меня тут секретики.       Немного покачался, проверяя не упадет ли, но, заслышав опасный скрип, перестал играть с судьбой. Как только воин покинул комнату, Жираф запустил руку во внутренний карман и выудил небольшую металлическую флягу. «Эй, шляпник, будешь?» — Эта кличка как-то приклеилась к Пугоду, когда он еще служил при дворе. Мало кто из аристократов имел интерес вдаваться в подробности. Они по факту не знали ни его, ни его лица, только оруженосца короля в забавной неуместной шляпе. Пленник молча отказался от сомнительного предложения своего гостя, застыв в скомканной неуверенности. — Ну и ладно, мне больше достанется, — стул скрипнул вновь, когда Жираф откинулся на его хлипкую спинку. Полузверь сделал глоток. Его лицо или морда, если описывать точнее, выражало смесь скуки и поверхностной заинтересованности, будто не так уж было важно, где он, с кем он и зачем пришел. Он потряс головой, вдыхая прохладный воздух. Чтобы не было во фляге, пахло оно точно чистый спирт. — Дерьмовый самогон… Слушай, ты не первый, кого они хотят использовать. Только подкинь им новую игрушку — сразу начнут ее портить. Кто испачкает в грязи, кто оторвет глазки-пуговки, — Жираф смотрел на застеленное белым небо в узком окне, точно эти слова относились не к молчаливому пленнику, а клубящимся облакам и отсыревшему дереву, что обрамляло их.       Он сделал еще глоток, поглядел по сторонам. Его нескладность особенно бросалась в глаза, умостившаяся на потрепанном стуле. Было заметно, что он хотел встать, описать пару кругов по маленькой комнате, найти себе место получше, приложиться к стене или столу, да к чему-нибудь, кроме фляги. Пугод хотел что-то сказать, но в голове было пусто. Какие к черту куклы? — Да-да, пуговки… Но, черт, ты можешь что-то изменить. Не «спасти мир», не «восстановить справедливость» — хрен с ней, со справедливостью. Просто… не дать им друг друга перерезать, — Судья покачал головой будто под мелодию, которую мог услышать только он. Его сапог почти начал стучать в такт ей. Но только носок дернулся в этом порыве. Без звука. — Они думают, что ты — ключ к планам Модди. — И за этим вы здесь? Хотите узнать, где он планирует напасть? — твердо спросил Пугод. Он был готов снова стоять перед Советом и отвечать на вопросы. Но не мог и подумать, что к нему могут прислать кого-то, кто начнет под видом простого диалога вытягивать из шляпника информацию. Однако… В тишине камеры прозвучал лишь пьяный смех. — Совет — не единое целое, Пугод, — Он стукнул флягой по столу. — Это стая дворняг, которым старик-мясник кинул кость, и они готовы перегрызть друг друга за нее. Альцест хочет казнить Модди, потому что «слишком много о себе возомнил этот богатенький мальчик», — пародируя голос мастера над монетой, Жираф сделал вид, что гладит невидимую бороду. — Нео все еще верит, что королеву отравил не ее славный муженек, и лезет во все щели за ответами. А посмотри на нашего новоиспеченного вояку. Потерял отца на войне и хочет закончить ее любой ценой. Как будто в детстве в солдатиков не наигрался. Наверняка, Секби готов и столицу сжечь, если это поможет. — И зачем вы мне это рассказываете? — Пугод впервые встретился взглядом с судьей. Янтарные глаза пленника, окруженные мелкими старыми шрамами, покрыла дымка. Жираф посмеялся, но в этом смехе была усталость, а не веселье. На лице полузверя разошлись мимические морщинки. Какие-то совсем человеческие морщинки. — Модди. Я потерял друга. Ты видел, как из короля с идеями он превратился в убийцу без сожаления. Ты знаешь его и можешь говорить с нами, как человек, который видел все. — А если я не смогу? — Тогда тебя выведут на площадь и казнят перед народом. Он как никогда голоден до зрелищ… А может, оставят тебя тут и перестанут кормить, не знаю, — ответил судья, но вряд ли он выносил бы приговор этому юноше. — А люди продолжат умирать. Из-за Модди, из-за Совета, не важно. Я буду твоим голосом в Совете, даже если они захотят от тебя избавиться. — Вы пытаетесь мне помочь? Почему?       Жираф поднялся со стула и покачнулся на обмякших ногах. «Попробуй сам найти ответ», — хмыкнул полузверь, направляясь к выходу. Он вернул флягу на место так, что теперь было сложно не заметить, как та горделиво выпячивает грудь из-под аляпистой ткани его камзола. Его спина, обращенная к Пугоду оставляла за собой больше вопросов, чем ответов. Жираф постучал в дверь и как-то неохотно обернулся напоследок: — Королева мертва. Завтра будет церемония. Наверное, и тебя приведут, чтобы другие видели, что за человек был рядом с ее убийцей. Не знаю, — пожимая плечами, судья вышел из камеры. И почему такую важную информацию нельзя было сказать раньше?

***

      Утро перед церемонией началось не с холода и сырости, а с пара — густого, почти ласкового. Санчез принес ведро горячей воды. — Не хотят, чтобы ты выглядел как бродяга на церемонии. Там ж такая толпа толстосумов будет, — усмехнулся стражник. — Ну ты не торопись, мойся. А я попробую найти тебе что-то из солдатской одежды. Честно говоря, и я не хотел бы видеть тебя в таком виде.       Оставшись один, Пугод опустился на колени перед ведром и смело опустил руки в воду. Она обожгла пальцы, но юноша не отпрянул — напротив, погрузил в нее руки по локти и долго сидел так, чувствуя, как тепло медленно возвращается в окоченевшее тело. Затем он снял рубаху, смочил в воде и вытер лицо тканью. Стоило убрать слой пристывшей к нему пыли и грязи, остались только мелкие веснушки и следы шрамов у глаз. Возможно, Пугод слишком давно не видел своего отражения, но сейчас мелкие царапины на его лице казались куда глубже и темнее, чем он помнил. Капли воды огибали их, струясь по щекам. Юноша смазал их огрубевшими пальцами, чувствуя каждую зазубринку на коже. Отражение в воде билось о стенки ведра, потревоженное каплями. Оно смотрело в ответ неуверенно. В волнении. Пугод вгляделся в него в ответ. Перед ним был не предатель, не чей-то оруженосец, не пленник, но кто-то очень потеряный. Этот кто-то даже боялся задать себе вопрос. Кто он?       Вскоре вернулся Санчез со стопкой одежды и солдатским плащом, перекинутым через плечо. Он бросил все на кровать и отвернулся. Пленник на миг удивился, ведь в казармах чего они там только не видели, но не стал придавать этому значения. Закончив с мытьем и наводняющими голову вопросами, он подошел к кровати. Плотная льняная рубаха, чуть потертые штаны и солдатский плащ, подбитый тонкой ватой — все простое, зато чистое. Пугод провел пальцами по ткани и вдруг почувствовал легкую неровность. Он нахмурился, незаметно провел рукой — и нащупал крошечный вырезанный из дерева жетон, спрятанный во внутреннем кармане. — Это лучшее, что нашлось в арсенале, — пояснил Санчез, услышав шуршание за спиной. — Надеюсь, общение с королем не сильно разбаловало тебя, шелков не нашлось. — Нет, все хорошо. Спасибо, — ответил юноша, беззвучно улыбнувшись и накидывая рубаху. В бегах с королем он только и думал, что о шелках, да. На плаще у самого плеча Пугод заметил выцветших знак королевской стражи. — Это твой?       Санчез обернулся, решив, что раз речь зашла о верхней одежде, то пленник закончил одеваться. Но он все еще застегивал пуговицы красными от горячей воды пальцами, бледная кожа медленно скрывалась под тканью. — Д-да, был. У меня есть еще, — запнулся стражник. — Тебе нельзя болеть.       В завершении Пугод накинул плащ поверх рубахи. Он был не роскошный, но теплый, и это значило больше, чем любая шелковая мантия. Кажется, никогда он не чувствовал себя так тепло. В чистой одежде, умытый, он выглядел почти как прежде… Только без шляпы, без меча и без короля за спиной. — Пора идти, — Санчез направился к двери, и шляпник последовал за ним. Пугод вновь нашел в кармане жетон, большим пальцем проводя по символу. Юноша узнал его на ощупь: скрещенные меч и лук — знак их отряда. Этот медальон они вырезали вдвоем на очередном долгом ночном дежурстве затупленным лезвием, с теплом в натруженных руках в знак зародившейся дружбы. Они были не просто стражниками. Они были братьями по службе, братьями по духу и сердцу. Делили на двоих холодный темный воздух, лунный свет и веру в завтрашний день.       Утро выдалось морозное и безветренное. Небо было свинцовым. Снег еще не выпал, но земля покрылась тонкой коркой инея, хрустевшей под ногами, ломающимся стеклом. Воздух застыл без движения. Ни карканья ворон, ни шума улиц — город затаил дыхание, ожидая чего-то неотвратимого. Холод не резал — он вползал под одежду, медленно и уверенно, проникая в кости, заставляя дрожать даже тех, кто привык к столичной зиме.       Храм возвышался над площадью, словно черный монолит. Его стены были выложены полированным базальтом. В отличие от светлой, почти воздушной церкви клюкворианства в Кранбере, здесь не было виноградных лоз, не было цветов на фасаде. Только строгие линии, острые углы и высокие шпили, упирающиеся в небо, пытаясь пронзить его. В Кранбере церковь пахла виноградом и дождем. Здесь — ладаном и страхом.       Внутри — сумрак и благовония. Через темные витражные окна едва просачивался свет; узоры на них изображали сцены из древних легенд о Яйце Дракона: падение небесного пламени, рождение первого дракона из камня и победа первого короля над чудовищем. Воздух был густым от запахов и чего-то тяжелого, древнего, почти животного. Из глубины алтарной части, где стены сходились в узкий проход, доносилось пение хора — низкое, многоголосое, без слов, но полное скорби. Голоса, казалось, не принадлежали людям: они вибрировали в груди каждого присутствующего рокотом самой земли.       Зал заполняли аристократы в бархатах и шелках, советники — кто в парадных мундирах, кто в расшитых камзолах, стража в латах, священнослужители в длинных черных рясах с пурпурными символами на груди: Яйцом, обвитым золотой нитью пламени.       Пугода оставили у дальней стены под присмотром Санчеза и еще одного стражника, который стоял у дверей темницы куда реже. Взгляд скользил по толпе, выхватывая знакомые лица вельмож. Вот Альцест прислонился к колонне в тени, будто не желая быть замеченным. На нем темный мундир, расшитый алыми нитями по краям, с золотыми эполетами. Рядом — Секби практически в такой же форме. Пленник на миг поверил, что у Совета появился общий стиль. Но нет. Другие советники одеты были иначе, кто во что горазд. Дело в чем-то другом. Мастер войны что-то сказал Альцесту, и тот ответил коротко, Секби лишь кивнул и оставил его в одиночестве.       У входа в храм стоял Жираф, словно что-то не пускало его внутрь. Собственные убеждения или проклятье какое — только самому судье известно. Он перехватил взгляд Пугода, коротко кивнул и отвернулся к алтарю.       Там, в центре зала, покоилось Яйцо цвета обсидиана — гладкое, холодное, мертвое. Оно лежало, как символ торжества человека над магической стороной мира. С детства Пугод, как и другие жители столицы, знал, что за история стояла за этим символом. Победивший герой. Поверженный монстр. Яйцо — трофей и символ этой победы.       Рядом с алтарем стоял молодой диакон в длинной черной рясе, почти сливаясь с тенями, бродящими по смольным стенам храма, словно мираж. Все здесь казалось почти нереальным. Тяжелый воздух стискивал голову, заставляя мысли путаться в игре света и тьмы. На груди священника сплетался золотой символ Яйца Дракона. Лицо чуть светлее его одеяний, спокойное, почти безмятежное… и знакомое.       Это был Джаст. «Что он здесь делает?» — мелькнуло в голове пленника, оглядывающегося по сторонам. Никто вокруг не обращал внимание на юного служителя храма. «Никто не знает? Или они только делают вид? Он разве не на стороне Модди, вместе с Алфедовым?» — внимание шляпника застыло на его темнеющем силуэте. Он и не подозревал, что этот «дровосек» вел преступные дела не только на море, но и прямо в столице.       Перед алтарем стоял открытый гроб королевы. Пусть уже и началась зима, но он был пышно украшен цветами. Тело окутывала воздушная белая ткань.       Церемония началась. Старший служитель храма начал читать молитвы. Пугод не вслушивался в эти речи и думал о своем. Теперь, когда королевы нет, ничто не сдержит Совет. Власть перешла к ним — к шести голосам, что сидели за полукруглым столом и решали судьбы тысяч людей. Временное правительство. Несколько лет назад, еще до правления Модди, они думали, что смогут сами выбрать наследника трона. «Знает ли Модди, что она умерла? Или для него это уже неважно?» — подумал шляпник, поднимая глаза к витражу. Высокая фигура возвышалась на нем. Один из правителей древности в окружении отродий и монстров, а в руках символ его веры. Десятки осколков стекла вокруг этого человека слагались золотым куполом, сквозь который струился свет солнца, пробивающего себе путь через облака. Ни одно чудовище на витраже не в силах было причинить ему вред, отгоняемые ореолом. Этот свет должен был защищать потомков королевской крови. Но вот последняя из королевского рода лежит перед ним. В белых одеждах. Невесомая. Неживая. Пугод не знал, любил ли Модди хоть когда-то королеву, но неужели он не оплакивал ту, с кем знаком с юных лет?

***

      Стоило церемонии завершиться, как аристократы медленным ручьем потянулись к выходу, спеша покинуть задымленное, пропитанное ладаном помещение. Джаст свысока наблюдал за этим лицемерным стадом, хотя для постороннего он мог показаться всего лишь смиренным диаконом. Его внимание замерло на стоящем в отдалении, на берегу многоцветной толпы, преступнике, охраняемом стражей. Без шляпы его было трудно узнать, но характерные черты выдавали в нем оруженосца беглого короля. «Слухи не врут. Бедняжка Модди остался без своей собачки», — подумал юноша, улыбнувшись лишь уголками губ.       Уже большая часть толпы покинула храм, когда Джаст скользнул в боковой проход, ведущий в архив храма. Высокие шкафы были забиты свитками и фолиантами. За столом, среди пыльных пергаментов, его ждал Деб — немолодой скриптор с небольшими очками на носу. Юный служитель церкви застал его за переписыванием старой книги, которая уже начала разваливаться, и страницы ее приходилось аккуратно перекладывать. — Как прошло? — обмакнув перо в чернила, скриптор неспешно выводил символы на дорогой бумаге и даже не посмотрел на гостя. — Речь, молитва, еще речь, потом пару молитв, — без интереса перечислил Джаст. — Из Совета были все, кроме Нео. И Жираф почти сразу ушел. Перед народом в конце выступил только господин Альцест, призвав к спокойствию и благоразумию, — усмехнулся юноша. Он то знал, что от богачей благоразумия ждать не стоит. Ведь уже завтра ему может поступить новый заказ. Или послезавтра. — А еще. Там был дружок Модди. Ну этот, помнишь, в шляпе? Говорят, сам сбежал. Надо будет с ним как-нибудь пообщаться, может расскажет пару советов, как охмурить короля, а после предать и выжить. — О нем было что-то в видениях? — перебил будничный рассказ Деб, заставляя диакона замолчать. Джаст выпрямился и отошел к одной из книжных полок. Смуглыми пальцами он провел по корешкам, поднимая древнюю пыль. — Может, и было, — тихо ответил юноша. Вся былая язвительность и высокомерие улетучились. — Иногда он идет в последний бой вместе с королем, иногда гниет в земле под Кранбером. Реже, но вижу, что он поселился в каком-то лесу, пропуская все здесь. Везунчик.       Стоило обратиться к воспоминаниям о снах, как будто палач сдавил голову в тисках. Практически каждую ночь диакон переживал чужую жизнь — похожую на свою, но детали разнились. И только… — Город горит. Горит. Вода в огне… и Он мертв, — выдавил Джаст, сжимая волосы на голове и опускаясь на корточки. Он готов на все, лишь бы голос в голове замолчал. — Алфедов всегда умирает, — завывая, выдавил он.       Деб отложил перо и поднялся с места, медленно приблизившись к Джасту. — Ты не первый, кого оно зовет. Все мы следуем его воле. Древние короли думали, что спасли людей. На самом деле они обрекли нас на страдания. Но если ты сделаешь то, что оно требует, сможешь его спасти. Только ты на это способен, — Деб положил ладонь на голову юноши, и боль начала отступать. Вряд ли это действительно помогало, скорее просто успокаивало. Джаст ничего не ответил. Он знал, что должен делать. Но не знал — сможет ли.

***

      В знойный летний день на бедных улицах столицы пахло так, будто сама смерть решила устроить пикник. Гниющие овощи, помои, нечистоты из ночных горшков — все это выбрасывалось жителями из окон. В тени облупившейся стены, между развалившейся бочкой и грудой тряпья, сидел мальчишка лет пяти. Его рубашка была больше похожа на лохмотья, а светлые волосы слиплись в один грязный колтун. Он не помнил лица матери. Не знал имени отца. Казалось, он просто существовал — как камень на дороге, как трещина в стене, как тень, которую никто не замечает.       Но сегодня его жизнь изменится. К мальчишке подошел мужчина в черной рясе. На груди — золотой символ: Яйцо, обвитое нитью пламени. Служители Храма Яйца Дракона редко заходили так далеко от дворца. Их милосердие обычно кончалось там, где начинались зловоние и нищета. «Пойдем со мной», — над головой прозвучал спокойный, вызывающий доверие голос. Ребенок поднял голову и увидел протянутую чистую руку. — Мое имя Деб. И теперь ты не один.       Мальчик вложил пальцы в эту ладонь и перестал быть никем. Теперь его будут звать просто… Джаст.       Храм стал его домом. Сначала — молитвы. Потом — ритуалы. Он учился кланяться первому королю, что «одолел дракона и унаследовал его силу, став Богом». Он постился по трое суток, мыл полы, подавал свечи старшим служителям, носил воду для раненых. Все это было просто — как дыхание.       И только после Джаст понял, что это обман. Когда ему исполнилось десять, Деб привел мальчика к алтарю, где покоилось обсидиановое яйцо. И поведал истину.       Когда король убил дракона, он не спас мир. Он обрек его. Дракон не был тираном. Он стоял на границе между тем, что есть, и тем, что не должно появиться. Нечто, что не должно существовать в нашем мире. Оно не думает, не злится, не хочет власти. Оно просто стирает все, чего касается. И дракон держал эту Тьму за чертой благодаря своей воле. Когда король убил его, он не победил зло. То, что осталось после смерти дракона– не трофей. Это остаток щита. Без воли дракона Яйцо — просто камень, покрытый пурпурным светом. Оно не сдерживает Тьму, лишь замедляет ее. Можно подумать, что от дракона эта сила перешла к королю, и миру ничего не угрожает. Но на самом деле нужен человек с волей, словно у дракона, чтобы поднять этот щит.       Юноша пошатнулся. Собственные мысли смешались с неизвестным голосом. В голове вспыхнули образы — не воспоминания, а сны, которые он всегда забывал: горящие города, реки, текущие огнем, король с зеленым блеском в глазах… «Ты приведешь короля ко мне», — эхом разнеслось в голове. В тот миг мальчик впервые услышал Голос. Не в ушах — в костях. И с тех пор он никогда не смолкал. — Яйцо перед тобой — подделка, настоящее спрятано во дворце, — продолжил Деб. — Однажды мы сможем его вернуть в храм, но для этого нам нужен еще один, — произнес Деб, поворачиваясь к выходу, где уже стоял гость.