~5~

После свадебного угара жизнь молодых Зайцевых вошла в привычное русло, но ненадолго. В театре объявили о подготовке к масштабной премьере — «Бешеные деньги» Александра Островского. И это известие всколыхнуло всю труппу. Режиссёр, молодой и амбициозный Марк Самойлов, решил сделать дерзкую, почти гротесковую постановку, где бы классическая пьеса заиграла современными красками. И именно Татьяне Юрьевне и Владимиру Ивановичу достались ключевые роли — Надежды Ивановны Чебоксаровой и Григория Борисовича Кучумова. Для Татьяны Юрьевны роль Надежды Ивановны — женщины, разрывающейся между любовью и деньгами, — стала вызовом. Она привыкла к образам утончённым, трагическим, а здесь предстояло играть почти комедийную, отчаянную, нервную героиню. — Я не понимаю её! — жаловалась она как-то вечером Ксюше, заглянув к ним на чай. — Как можно быть настолько слепой? Бросаться из одной крайности в другую? Это же карикатура! Ксюша, разливая чай по фарфоровым чашкам — подарку Татьяны Юрьевны на свадьбу, — внимательно слушала. —А вы не думали, что она не слепая, а... очень одинокая? — осторожно предположила она. — Она ведь не просто деньги любит. Она ищет в них подтверждение своей значимости. Боится снова оказаться на дне, никому не нужной. Татьяна Юрьевна замерла с чашкой в руке, глядя на невестку с новым интересом. —Продолжай. — Ну вот сцена, где она требует у Телятева деньги... Мне кажется, это не жадность. Это отчаяние. Она цепляется за них как за соломинку, как за последний шанс сохранить себя, свой статус. Она не владеет деньгами — они владеют ею. Это же безумие, в какой-то степени. Татьяна Юрьевна медленно поставила чашку. В её глазах зажёгся знакомый огонёк — огонёк актрисы, нашедшей ключ к роли. —Безумие... Да. Это ведь и есть «бешеные» деньги. Они не просто большие, они сводящие с ума. Спасибо, дорогая. Ты только что сделала мне подарок дороже любого гонорара. С этого вечера Татьяна Юрьевна стала приходить на репетиции преображённой. Её Надежда Ивановна больше не была карикатурной стяжательницей. Это была трагическая фигура, женщина, запертая в золотой клетке собственных страхов и амбиций, чья истерика была криком души. С Владимиром Ивановичем ситуация была иной. Его Кучумов — циничный делец, играющий на человеческих слабостях, — был ему внешне близок своей иронией и скепсисом. Но режиссёр требовал большей жёсткости, почти карикатурности. — Владимир Иванович, вы играете злодея из мелодрамы! — кричал на одной из репетиций Самойлов. — Сделайте его холоднее! Расчётливее! Он не просто негодяй, он — воплощение капитала, который пожирает всё на своём пути! Владимир Иванович мрачнел. Он терпеть не мог, когда кто-то пытался ломать его актёрский метод. —Дорогой мой, — отвечал он ледяным тоном. — Островский написал человека, а не аллегорию. Я показываю его цинизм через недоумение. Через лёгкое презрение к тем, кто так падок на эти самые «бешеные деньги». Споры между мэтром и режиссёром становились легендой театра. Говорили, их можно было слышать даже на улице. Ксюша, наблюдая за этими баталиями со стороны, понимала, что может помочь и здесь. Как-то раз, оставаясь после работы, она подошла к Владимиру Ивановичу, который в одиночестве сидел в зале, мрачно глядя на сцену. — Владимир Иванович, можно вас на минуту? — робко начала она. Он кивнул,не глядя. — Я читала о прототипах Кучумова... — продолжила Ксюша. — О тех дельцах того времени. Они ведь были не просто холодными. Они были... великолепны в своём коварстве. Они наслаждались игрой. Как кошка с мышкой. Может, стоит показать это наслаждение? Не холод, а... раскалённый лёд? Владимир Иванович медленно повернул к ней голову. В его глазах мелькнула искра. —Раскалённый лёд... — повторил он задумчиво. — Интересная формулировка. Молодой Самойлов со своим «воплощением капитала» отдыхает. На следующей репетиции Владимир Иванович сыграл так, что у режиссёра отвисла челюсть. Его Кучумов был обаятелен, остроумен, его циничные реплики звучали с убийственной иронией, а не с тупой злобой. Он действительно наслаждался своей властью над людьми, и от этого становился ещё страшнее и... убедительнее. — Да! — выдохнул Самойлов, забыв о своих амбициях. — Вот это да! Именно так! Премьера была назначена на конец месяца. Атмосфера в театре накалилась до предела. Все жили спектаклем. Ксюша и её цех работали в авральном режиме, создавая костюмы и реквизит, которые должны были подчеркнуть иронию и гротеск постановки — чуть более яркие, чуть более броские, чем того требовала историческая правда. За неделю до премьеры Иван, глядя на измождённую жену, принесшую работу на дом, взял с неё обещание. —После премьеры мы на три дня исчезнем. Только ты, я и наш балконный сад. Никакого театра. Ксюша лишь слабо улыбнулась: —Договорились. И вот настал день премьеры. Зал был полон. Среди зрителей сидела и Ксюша, сжимая в руках программку. Она волновалась за своих родных как никогда. Занавес пошёл. И сразу стало ясно — это триумф. Татьяна Юрьевна была великолепна в своей отчаянной, неистовой Надежде Ивановне. Её истерики вызывали не смех, а сочувствие и ужас. А Владимир Иванович был бесподобен. Его Кучумов, этот «раскалённый лёд», сводил с ума не только героев пьесы, но и зал. Аплодисменты после второго акта перерастали в овации. Когда занавес закрылся в последний раз, зал взорвался. Кричали «Браво!», скандировали фамилии актёров. Татьяна Юрьевна и Владимир Иванович выходили на поклоны с сияющими лицами, держась за руки, как в молодости. На банкете, устроенном после спектакля, режиссёр Самойлов поднял бокал: —Сегодня мы видели не просто игру. Мы видели искусство. Искусство, рождённое в спорах, в сомнениях, в поиске. И я хочу выпить за наших мэтров, которые доказали, что классика вечна, если в неё вдохнуть жизнь! Владимир Иванович, стоя рядом с Татьяной, нашёл в толпе Ксюшу. Он не сказал ни слова, просто поднял свой бокал в её сторону и чуть заметно кивнул. Этого было достаточно. Иван обнял жену за талию и прошептал на ухо: —Горжусь тобой. Ты была частью этого успеха. По-настоящему. Ксюша прижалась к нему. Она смотрела на сияющих, счастливых Татьяну и Владимира, на ликующих коллег и понимала — это не просто театр. Это их жизнь. Их большая, шумная, талантливая семья. И её место было именно здесь.