Ландыш

Ночь. Покои Каэля  Постель. Огонь в очаге гаснет. А он — нет. Он лежит, откинувшись на подушки. Простыни сбиты, одеяло сползло на пол. В комнате тепло, но его руки дрожат. Не от холода. От того, что в жилах бежит ток, как у зверя перед прыжком. Он улыбается. Нижняя губа прикушена. Глаза блестят. Свет от угасающего огня отблескивает в зрачках, а в сердце — гул, тяжёлый и сладкий. Ты жива. Ты где-то рядом. Ты не исчезла. А значит — ты моя. Просто ещё об этом не знаешь Он закрывает глаза. Но сна — нет. Ты думаешь, что сбежала. Ты думаешь, что спаслась. Но ты совершила ошибку, Мария. Ты оставила след. Он сжимает пальцы в простыне. Потом — разжимает. Потом снова. Он не поедет сам. Это было бы слишком. Это — низко. Принц не ищет. Принц забирает. Он уже дал указ камердинеру собрать команду — не охрану, не стражу. Людей, которым он доверяет. Которые не спросят, зачем. Которые просто принесут. Ты очнёшься, а перед дверью будет человек с вежливой улыбкой. И с письмом с королевской печатью. “Вы нарушили контракт.” “Вы обвиняетесь в краже личного имущества принца.” “Вы должны проследовать с нами.” Он уже представил: Твои руки связаны мягкой лентой. Не слишком туго. Чтобы ты могла двигаться, но не могла сопротивляться. Ты едешь в закрытой карете. Смотришь в окно. Думаешь — казнь? тюрьма? А потом… …открываются ворота. И ты видишь дворец. И понимаешь: ты вернулась. Он тяжело дышит. Касается рукой своей груди, там, где всё вибрирует от возбуждения. На этот раз, Мария, я не стану тебе говорить, “Ты свободна.” Я скажу: “Ты будешь здесь. Пока не научишься хотеть остаться.” Он сжимает простыню. Бросает взгляд в тёмный угол комнаты, и почти шепчет: — “Ты пожалеешь, что научила меня скучать.” Утро. Трактир в северной провинции Ты просыпаешься рано. День обычный. Только ты не знаешь, что — последний. Мир снаружи серый. Окна запотели от дыхания ночи. В подвале, где ты спишь, пахнет сырыми досками и каменной пылью. Низкий потолок. Одеяло тонкое. Но ты — дышишь спокойно. Ты встаёшь, как всегда — по звуку курьезного петуха, который живёт у трактирщика. Умываешься. Заплетаешь волосы. Накидываешь потёртый передник. На стене висит бумажная табличка с твоим именем. Мария. Без титула. Без ранга. Без звания. Ты — просто женщина. Просто одна из. И в этом — твоя сила. Потому что, когда ты никто, тебя труднее найти. Ты выходишь во двор. Холод кусает щёки, но ты уже к нему привыкла. Касаясь корыта с водой, ты думаешь: «А ведь я всё-таки вырвалась. Я правда — сбежала.» Ты даже не знаешь, что на расстоянии четырёх переходов от трактира карета с закрытыми шторами уже едет по серому тракту, рассекая снег. Тем временем. В дороге Посыльный с личной эмблемой. Не королевской. Личной. Его. Три лошади. Трое в сопровождении. Один — со свитком. Запечатанным чернильным воском. Приказ: Вернуть. Лично. Подпись: F. Вечер. Трактир. Ты стоишь у раковины, выжимаешь полотенце, спина болит. Всё как обычно. До тех пор, пока дверь не открывается. Тихо. Ненастороженно. И всё же… не по-простому. Ты слышишь шаги. Не тяжелые, но точные. Не как у трактирщика, не как у пьяных. Три пары. Четвёртая — останавливается у входа. Ты не поворачиваешься сразу. Но в спине появляется что-то холодное. — “Извините.” Мужской голос. Вежливый. Но не местный. Дворцовая выправка. Ты медленно оборачиваешься. Перед тобой мужчина в длинном плаще, застёгнутом на серебряные застёжки. Лицо спокойное, ни тени угрозы. Рядом — двое. Одеты скромно, но несут себя… как оружие. Он держит в руках тубус. Открывает его. — “Мария. Служанка бывшего состава резиденции Его Высочества.” Ты не отвечаешь. Не двигаешься. — “Предъявлен официальный ордер на ваш возврат. Подписано лично. По обвинению в самовольном расторжении службы и нарушении конфиденциальности положения при дворе.” Он вытаскивает документ. Ты узнаёшь воск. Цвет — не королевский. Он — личный. F. Сердце падает куда-то в живот. — “Вы не арестованы. Но вы обязаны следовать с нами. У вас нет юридического основания отказаться.” Все вокруг — молчат. Одна девчонка роняет кружку. Жена хозяина трактира застывает у печи. Ты не говоришь. Ты знаешь: всё, что ты скажешь — неважно. Ты только спрашиваешь: — “Сколько у меня есть времени?” — “Пятнадцать минут. Вам можно собрать вещи. Вас ждёт тёплая карета. Пища и вода предоставлены.” Он даже улыбается. Всё… красиво. Всё — как он любит. Тем временем. Замок в северной части. Его личный. Его правила. Каэль:  Я не могу держать тебя во дворце. Там — слуги, интриги, уши, язык отца, глаза фрейлин. Там всё ещё не я. Но это место… Мать отдала мне его на восемнадцатилетие. Маленькая резиденция у края леса. Камень — серебристый, как холодная сталь. Дороги — разбиты, специально. Чужие не заедут случайно. Там есть всё, что нужно: три спальни, внутренний дворик, охрана — моя. Не королевская. Не отцова. И слуги — те, кому я смотрел в глаза при присяге. Там ты будешь в безопасности. …И никуда не уйдёшь. Я распорядился подготовить твою комнату. Не как для пленницы. Как для гостьи. Шёлк. Тихие краски. Твоё любимое мыло. Я знаю, какое. У камина поставили кресло. Там ты будешь сидеть, когда я войду. Не потому что должна. А потому что не сможешь иначе. Ты приедешь ночью. В карете будет тепло. Тебе дадут еду. И скажут — “всё хорошо.” И только когда увидишь ворота этой резиденции, поймёшь: ничего уже не хорошо. Я приду утром… нет  — не с приказом, не с претензией, а с улыбкой, и спрошу:  — “Ты отдохнула? А теперь — расскажи , почему ты решила уйти.”