Олеандр

Утро. Резиденция Его Высочества.  Ты не знаешь, сколько проспала. Карета прибыла ночью, и тебя проводили внутрь — молча. Ни один из слуг не смотрел в глаза. Только женщина средних лет, в чёрном, шепнула: — Комната готова. Вам нужно отдохнуть. Принц прикажет звать, когда сочтёт нужным. Комната — роскошная. Но не в том, дворцовом смысле. Вещи просты. Но каждый — подобран так, как будто тебя кто-то очень давно изучал. Цвет покрывала — тёплый. Занавески — тяжёлые, защищают от сквозняка. Мыло у умывальника — твоё. Точно твоё. Запах, который ты покупала когда-то сама. На столике — еда . Тёплая. И свежее молоко. Ты не знаешь, сколько времени прошло. Ты не слышишь шагов. Ты не слышишь никого. И только когда ты поднимаешь чашку ко рту — дверь открывается. Он входит без предупреждения. Не громко. Но слишком уверенно. В нём нет гнева. В нём нет упрёка. Только улыбка, в которой что-то хищное и мягкое, как у льва, подошедшего к уже пойманной добыче. Каэль. Не в королевском камзоле. Простой, но безупречно чистый костюм. Волосы убраны. Взгляд — совсем не тот, что был при дворе. Он подходит, не садится. Стоит рядом. — “Ты отдохнула, Мария?” Ты поднимаешь взгляд. Отвечать — нужно. — “Да, Ваше Высочество.” Он наклоняет голову, будто доволен. — “Ты ведь знала, что я найду тебя. И всё равно ушла. Почему?” Он говорит спокойно. Но ты видишь, что знает ответ. Он не спрашивает — он хочет услышать, как ты его скажешь. Он всё равно уже не позволит тебе уйти. Но твой ответ — важен. Для него. Потому что он хочет знать, с чего начнёт ломать Ты была в ловушке. И прекрасно понимала: живой ты отсюда уже не выйдешь. Оставалось два пути. Смириться — плясать под его дудку, стать игрушкой… а может, и хуже — наложницей, без права голоса, без права на себя. В романтический интерес принца к простой служанке ты не верила ни на миг. Или — уйти с достоинством, выбрав смерть. Ты ещё не решила. — “Ваше Величество.” Ты поклонилась глубоко, ровно, проводя этим жестом невидимую черту между вами. — “У меня не было намерений вас огорчить. Я не бежала. Я просто поняла, что служба в замке тяжела для меня.” Ты не успела договорить. За два шага он оказался рядом — резко, почти хищно. Схватил тебя за запястье, больно, так, что пальцы тут же занемели. В комнате стало холодно.  И мир вокруг исчез. Комната, свет, мягкие вещи — теперь кажутся декорацией. Всё, что осталось — его дыхание близко. И его голос. Совсем другой. — “Хватит врать.” — “Смотри в глаза, когда говоришь со мной.” Тон — тихий. Но ты чувствуешь, как будто он держит в руке кинжал. И тебе даже не нужно смотреть — ты знаешь, что в его глазах сейчас что-то неестественное. Это больше не милый принц. Это — мальчик, которому не дали игрушку. И теперь он готов сломать весь мир, чтобы её вернуть. Ты не сразу смотришь. Но медленно, как приговорённая, поднимаешь взгляд. И видишь: Он улыбается. Никакой ярости на лице. Никакой боли. Только… покой. И это страшнее всего. Он чуть наклоняется к тебе, совсем близко — не касаясь, но так, что ты чувствуешь, как щекой проходит его тень. — “Значит, тяжело. Значит, замок тебя утомил. Как трогательно.” Он отпускает твою руку — резко. Ты чувствуешь, как кожа горит, будто на ней осталось его клеймо. Он делает шаг назад, поправляя рукав. И всё снова — спокойно. Словно ничего не было. — “Я прошу прощения, Мария. Грубость недопустима. Ты — гостья.” И ты понимаешь: Это — начало. Сцена. Вечер. Комната для гостьи. Ткань платья — как чешуя. Оно скользит по телу, но не греет. Запах — чужой. Как женщина, которой ты никогда не станешь. Линия талии — затянута. Не корсет, но сжато до невозможности дышать. Служанка — безмолвная. Она пришла, как призрак, затянула шнуровку, поклонилась — и исчезла. Ты осталась одна. Одна в теле, которое теперь не твоё. В зеркале — отражение, которое нельзя признать. Ты не плакала. Потому что пока не осознала. Потому что боль была ещё не внутри — только в коже, в шнуровке, в запястье. Дверь открывается. Он входит без стука. Не как гость. Не как хозяин. А как… уверенность, что всё вокруг — уже его. Он не говорит. Он просто смотрит. Тишина. Он подходит. Тебе некуда отойти — стена позади. Он поднимает руку, но не касается. Проводит пальцами в миллиметре от твоей кожи — как будто пишет на ней своё имя. И всё, что ты слышишь — его дыхание. — “Ты прекрасна в этом.” Ты не отвечаешь. Ты не можешь. Но он и не ждёт ответа. Он просто… прижимается лбом к твоему виску. Мягко. Тихо. Но ты не можешь пошевелиться — вся сжата в капсулу из его присутствия. — “Я так скучал.” — “Ты не представляешь, как больно было, когда ты ушла.” — “Я не позволю тебе больше…” Он не договаривает. Но ты уже знаешь конец фразы. “Я не позволю тебе больше исчезнуть.” Ужин. Малый зал северной резиденции. Ты сидела напротив него. Как часть декора. Чуть выше — люстра, тени от свечей ползут по скатерти, но ни одна не страшнее, чем его взгляд. Он не говорил. Он просто ел. Медленно. Размеренно. И наблюдал. Ты не могла есть. Глотать — невозможно. Платье давило под рёбра. Грудная клетка — словно в ловушке. Каждое движение — на грани тошноты, но ты сидела прямо. Спина ровная. Взгляд опущен. Ты знала: если подашь слабость — он сочтёт это приглашением. Ты не плакала. Но вся ты — дрожала внутри. А он… Каэль улыбался. Не губами — глазами. Теми самыми, в которых вечно горел свет, будто свеча на ветру — вот-вот погаснет, но не гаснет. — «Ты рядом.» — «В моём доме.» — «За моим столом.» — «Моя.» Монстр внутри него — тихий, но живой. Он больше не рычал. Он мурлыкал. Ты почувствовала, что вот-вот задышишь иначе — и в этот момент он встал. — “Ты устала, Мария.” — “Я не смею держать тебя. Сегодня был… длинный день.” Он подходит к тебе, но не подаёт руки. Не касается. Просто встаёт рядом и наклоняется к уху: — “Ты ещё не знаешь, как тебе повезло.” — “Но узнаешь.” После его слов тебе казалось, что даже стены впитали запах опасности. И когда он ушёл, ты не двинулась. Сидела, как статуя, пока не осталась совсем одна.