Хризантема

Безвременье. Ты не знала, какой сегодня день. Ты не знала, сколько тебе лет. Ты не знала — ты ли ещё это. Потому что теперь было только он. Он приходил по утрам, притрагивался к твоему запястью — как к личной скрипке, проверяя, не треснула ли. Он забирал тебя к себе, обнимал так, что ты не могла повернуться даже мысленно. Когда он кормил тебя — это был не жест заботы. Это был ритуал: ты — на коленях. ты — его. ты — часть. предмет. функция. — «Ешь. Я выбрал. Ты не должна думать. Ты должна быть счастливой.» Ты уже и не хотела думать. Потому что каждый раз, когда пыталась — всё разбивалось о его взгляд, его руки, его всё. Ванна. Тёплая вода. Мрамор. Молчание. Горничная один раз попыталась войти. Он даже не повернулся. — «Убирайся.» И потом — его руки. С мылом, с губкой, с прикосновениями. Ты сидела в воде, как фарфоровая кукла, и слышала только его голос. — «Моя девочка. Чистая. Красивая. Теперь никто не увидит тебя. Никто не прикоснётся. Никто не будет знать, как ты пахнешь.» В зеркале — не ты. Глаза стали тише. Выражение — пустым. Плечи — лёгкими. Потому что всё, что ты несла, он отнял. — «Я заберу тебя ещё дальше. Туда, где даже время не найдёт тебя.» Он шептал это ночью. Пока держал твои запястья в ладонях, словно хотел спрятать их внутрь себя. Ты забыла, как звучал твой голос, когда не говорила с ним. Ты забыла, как это — идти без чьей-то тени рядом. Ты забыла, кем была — и была ли. Но глубоко внутри где-то всё ещё шевелилось нечто маленькое, почти забытое, едва живое — но не мёртвое. И оно шептало: «Ты не можешь остаться здесь навсегда…» Надежда — это тоже болезнь. Ты не искала спасения. Ты не верила, что кто-то придёт. Ты даже не злилась уже. Но впервые за всё это время у тебя появилась идея. Мысль, которая не требовала ни силы, ни оружия, ни побега. Только… тихо исчезнуть. Балкон. Сначала просто ветер. Потом взгляд вниз. «Низко.» «Высоко.» «Хватит ли?» Ты не знала. Но однажды заметила, что стала оставлять балконную дверь открытой. Потому что вдруг. Потому что может быть. Люстра. Гардина. Карниз. Ты подходила, трогала ткань, ощупывала металл, словно примерялась к платью, а не к собственной гибели. И это не пугало. Это — успокаивало. Давало ощущение, что ещё есть путь, который ты выбираешь сама. Когда Каэль клал ладонь на твоё бедро — ты чувствовала, как внутри что-то дрожит. Но не от страха, а от… отвратительной, пронзительной надежды, что однажды ты не проснёшься. Он замечал. Но пока не понимал. В тебе стало слишком спокойно. Слишком покорно. Ты больше не вздрагивала, не отводила взгляд, не задерживала дыхание при его прикосновениях. Ты приняла. И это возбуждало его, и одновременно беспокоило. — «Ты стала тише…» — «Ты ведь счастлива, да?» — «Скажи мне это.» Ты кивала. Ты улыбалась. Ты говорила, как надо. А потом — снова смотрела на балкон. И думала, какая поза будет самой эстетичной, если вдруг охрана войдёт первой. В какой‑то момент ты решила. И это решение ударило по венам странным, пугающе приятным приливом энергии. Ты начала судорожно строить план — холодный, точный, безумный. Балкон ты отмела сразу: слишком низко. Максимум — перелом, а тебе нужно было конец, а не новая клетка. Люстра и гардины — то же самое. Задохнуться? Нет. Это слишком долго. Слишком мучительно. Не для тебя. Яд — недоступен. Не из этой жизни, не из этих стен. Оставался один вариант. Но была проблема: острый предмет. Ты ненавидела боль, поэтому первый попавшийся осколок стекла даже не рассматривала. Оставались только расчёт и терпение. Ты начала наблюдать. Запоминать расписания. Маршруты слуг. Повторяющиеся движения, маленькие привычки, открытия дверей, смену блюд. Сначала хотела пробраться на кухню. Стащить нож. Но это было слишком рискованно — слишком много глаз, слишком много контроля. И тогда судьба сама подала тебе шанс. Завтрак. Хлеб. И маленький нож с зазубренными краями — тупой, но не бесполезный. Ты спрятала его под матрас, в тот самый угол, который служанка никогда не поднимает. Первая часть плана выполнена. Ты не дрожала. Не колебалась. И даже не чувствовала угрызений. Была только странная ясность — пугающая и прекрасная, словно всё остальное в мире вдруг ушло на задний план. Ура, сказала ты про себя. Но улыбаться не стала. Потому что теперь — всё должно быть идеально. Каэль. А он — не догадывался. Наоборот. Он был в благодушном настроении. Всё шло идеально, ты была покорна, ты уже в его доме, в его спальне, в его руках. — «Она смирилась…», думал он. — «Теперь она моя по-настоящему…» Он даже в ту ночь не стал звать тебя к себе — решил, что ты устала. Что заслужила «отдых». И всё это время ты лежала в кровати, поглаживая большим пальцем по рукояти ножа под матрасом, и шёпотом проговаривала в голове план снова и снова. Точно. По шагам. Второй этап. «В воде…» Ты повторяла это, как заклинание. Как мантру. Горячая ванна, ночь, тишина, и, наконец, — свобода. Ты знала, что главное — не попасться. Не раньше времени. Не дать ему даже тени сомнения. Поэтому вела себя безупречно. Спокойно. Тихо. Как он и хотел. Ты училась угадывать его желания по одному вдоху, по тому, как он замолкал, или как подолгу держал твою руку, будто проверяя: не дрожит ли. Ты научилась улыбаться — ровно настолько, чтобы он верил. Ты научилась молчать — так, как будто тебе нечего сказать. Ты стала той, кого он себе вылепил. Фарфоровая. Тёплая. Тихая. Но внутри — уже пульсировала идея. После близости он всегда затихает. Пальцы становятся вялыми, дыхание глубоким, он словно погружается в эйфорию… «Вот тогда и нужно», Ночь. Твои покои. Твоя тишина.  Ты была такой, какой он хотел. И даже больше. Страстной. Горячей. Ты шептала: — Ещё… — Не отпускай… — Ты мой… Ты давала ему ощущение победы. Полной, окончательной. Он не сдерживался. Он позволял себе всё. Слова, прикосновения, силу — но главное: позволял себе поверить, что победил. Ты целовала его, будто принадлежишь ему телом, душой, вечностью. Он уснул почти сразу, обняв тебя так, как будто прятал в груди нечто самое дорогое. Шептал во сне: — Ты — моё счастье… — Ты — моя, Мария… — Ты не уйдёшь… Никогда… Ты ждала. Дыхание выровнялось. Пальцы разжались. Ножны рук — расслабились. И ты выскользнула. Тихо. Почти незаметно. Ванная. Тонкая нить воды. Ты знала, как её пустить, чтобы не услышали даже стены. Не обожгло, не расплескало — только душа бы запарилась в предчувствии. Ты легла в ванну прямо в сорочке. Белая. Как саван. Нож — лежал под ванной. Ты знала, где. Ты положила его туда на третий день, заранее. Как клад. Как билет в один конец. Руки дрожали. Тело рвалось назад. Инстинкты вопили: — Живи. — Беги. — Плачь. Но ты не слушала. Ты смотрела в окно. На луну. На звёзды. На тот самый Мир, где ты больше не существуешь. Первый порез. Глубоко. Неуверенно. Слишком медленно. Ты глотнула рыдание. Но не остановилась. Второй. Третий. Ты уже не считала. Тело плыло. Вода стала тёплой. Потом горячей. Потом обжигающе-красной. Ты улыбнулась. По-настоящему. В первый раз за многие месяцы. — Вот и всё… Нож выпал. Звякнул о кафель. Ты видела, как вода закручивается в воронку, будто кто-то невидимый уносил с собой всё: страх, боль, прикосновения. …но не тебя. Шум. Вскрик. Мужской голос. Хлопки ладоней. Чьи-то руки. Слёзы. Рёв. — МАРИЯ! — НЕТ! НЕТ!!! — НЕ СМЕЙ УМИРАТЬ!!! Ты не могла ответить. Ты была в темноте. И в этой темноте — что-то дрогнуло. Твоя последняя мысль: — Пусть это не он…