Нарцисс

День после смерти, которой не случилось.  Каэль.  Он не знал, как вымыть кровь. Он не знал, как вымыть её. Но мыл. Сам. До тех пор, пока кожа не покраснела. Пока пальцы не онемели. Пока вода не перестала быть розовой. Он больше не мог позволить чужим касаться себя, если в этих касаниях не было её. Когда ему доложили, что ты пришла в сознание, он не побежал. Он — бросился. До самой двери. До щели в косяке, где теплится запах тела, которое он так яростно держал в своих руках и которое ускользнуло на лезвие ножа. Рука — поднята. Пальцы — в сантиметре от ручки. Он стоит, как мальчишка. Как вор. В коридоре никого. Слуги отошли по его приказу. Но он не может войти. — Я не имею права. И он уходит. Целый день — кабинет. Шторы раздвинуты. Свет бьет в лицо. Он смотрит на сад, где ты когда-то гуляла, осторожно касаясь цветов, опуская взгляд, и носила платье, которое он специально велел сшить по мерке. Он смотрел. Словно проклятый. Словно прокинул кубок с ядом и ждал — сработает ли. Сработало. — Ты была там. Была — и не знала, что влюблен. Была — и не знала, что гибнешь. А теперь… Он сжал подлокотники кресла. Доска треснула. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что скажешь. Примешь ли пищу. Встретишь ли взгляд. Ненавидишь ли. Он знал только одно: Теперь будет любить тебя правильно. Покои. Утро. Лекарь. И сердце снова бьётся — не благодаря, а вопреки. Ты всё ещё лежала, словно в теле, которое тебе не принадлежит. Мысли запаздывали, как если бы ты плыла сквозь мутную воду и лишь изредка выныривала на глоток реальности. Голоса… шумы… Что-то про «ожидание»… Кто-то рядом… Вода… боль… Боль… Ты приоткрыла глаза — размытый силуэт, потолок, покрывало на груди… …и рука. Забинтованная. Охваченная грубой, плотной тканью. — …чёрт. Осознание обрушилось не нежно. Оно врезалось, как ледяная вода в лёгкие. Всё вспомнилось. Вся кровь. Все планы. Все слова. Всё. А потом… Злость. Живая. Сырая. Горячая. Она вскипела мгновенно, как если бы внутри тебя что-то очнулось, что не должно было жить. — Да вы, чёрт возьми, издеваетесь?! — срывается с языка. Ты не в силах держать это в себе. — Неужели мне и умереть не дадут?! Даже голос твой дрожал — не от слабости, а от ярости. Потому что смерть ты выбрала. Потому что была — готова. Лекарь… сначала на миг застыл, а потом… — Не в мою смену, голубушка, — сказал он, и вдруг… расхохотался. И вовсе не злобно. А так, как смеются люди, прошедшие через слишком многое, чтобы всерьёз воспринимать трагедии. Он встал, отошёл к столу, принялся колдовать над отваром. Но добавил, не глядя: — А вот что делать с вами дальше… это уж пусть сам решает, раз вернул. Я своё дело сделал. А вот как вы с этим жить будете — тут моя наука бессильна. Ты опускаешься на подушку, прикрываешь лоб рукой. — Доктор… — выдыхаешь ты, почти шёпотом. — Сжальтесь. Дайте яду, пожалуйста… Он не сразу ответил. Ты почувствовала, как он остановился — ложку отвара замерла в воздухе. Тишина повисла густая, как запекшаяся кровь. — Вот ведь, — сказал он тихо, не осуждающе, а устало. — …Спасёшь жизнь — попросят обратно отдать. Пошлёшь за смертью — и она опоздает на полчаса. Ты не смотрела на него. Глаза горели от боли, виски сдавливало. Тело ныло, тянуло, зудело. Но ответа не было. Ни на что. Он не стал подходить ближе. Только голос — спокойный, почти нежный: — Яду? Можно. У меня и настойка белладонны есть, и порошок маковый, и спирт чистейший. Но ты знаешь, голубушка, что самое страшное? Что и это тебе не поможет. Он замолчал. Потом мягко опустился на табурет, где-то сбоку. — Ты же не умереть хочешь. Ты хочешь, чтобы он отпустил. Молчание. — А он не отпустит. Потому что не знает, как. Потому что ты — его первая слабость. А слабости — не отпускают. Их прячут. Запирают. Привязывают к кровати и целуют в лоб перед сном. Он шумно выдохнул. Ты чувствовала: он не лжёт. Ты рассмеялась — глухо, тихо… почти себе под нос. — Вы не только спасаете жизни, но и пишете тайком любовные романы? И в тот же миг ты вдруг почувствовала себя до странного… живой. Свет пробился в окно — яркий, тёплый. Впервые стены не давили, не были окрашены в серые тона. Будто ты увидела их заново. Будто впервые. Как если бы ты проснулась от сна, в котором была всю жизнь. Несмотря на телесную боль, внутри будто что-то оживало . Он рассмеялся в ответ. — Писал бы, да руки не из того места. Вот и лечу. Сердца, нервы, чужие глупости. — Если решишь остаться, — сказал он, вставая, поправляя перчатки, — то жить тоже придётся по-настоящему. С болью. С последствиями. Он направился к двери. Повернулся на пороге. — Ах да… Писал бы романы — вы бы там были главной героиней. Дверь закрылась. За дверью, в тени коридора, неподвижно стояла другая фигура. Он не сделал ни шага. Не издал ни звука. Он только слушал.