Глава 17:Мой Султан дома

Дорога на Стамбул, авангард султанской армии

Войско возвращалось домой. Эривань пала, персидский флаг был низвергнут, и над цитаделью взвились алые османские бунчуки. Кампания, длившаяся долгие месяцы, завершилась победой — той самой, ради которой проливались реки крови и горели вражеские крепости. Но победный марш, обычно такой гордый и торжественный, в этот раз был стремительным, почти лихорадочным. Мурад не смотрел назад, на поверженные стены. Он смотрел вперёд, на северо-запад, туда, где за сотни фарсахов, за горами и реками, лежал Стамбул. Он гнал коня безжалостно, меняя их на каждой станции, оставляя позади основную армию с её обозами и трофеями. С ним была лишь личная гвардия — несколько сотен лучших всадников, таких же измождённых и одержимых, как их повелитель. Воздух с каждым днём становился холоднее. В горах Анатолии их встретил первый снег — мелкий, колючий, секущий лицо. Дороги развезло, лошади скользили на замёрзших лужах. Мурад не останавливался. Он спал в седле, ел на ходу, глотая холодный воздух вместе с придорожной пылью. Он не чувствовал усталости. Внутри него горел огонь, не позволявший ни замерзнуть, ни остановиться. Письмо, отправленное Турхан, было с ним. Он перечитывал его сотню раз, мысленно добавляя новые строки, которые не смел доверить бумаге. «Я возвращаюсь. Я почти дома. Ты жди».

Стамбул, Топкапы, покои Турхан

Осень умирала долго и красиво. Золото листвы сменилось медью, медь — ржавчиной, а потом пришли ветра и сорвали последние листья с платанов во внутреннем саду. Небо стало низким, серым, тяжёлым от ещё не выпавшего снега. В гареме топили печи, и воздух был полон запаха горящего дерева и сухих трав. Турхан сидела у окна, укутанная в тёплую шаль из верблюжьей шерсти. Её живот теперь был огромен — до родов оставалось не больше месяца. Врачи говорили, что всё идёт хорошо, что ребёнок силён и здоров. Она чувствовала это каждым своим вздохом: внутри неё билась мощная, нетерпеливая жизнь, готовая вырваться на свободу. Но сегодня она думала не о сыне. Вернее, не только о нём. Четыре ночи прошло с тех пор, как она спустилась в подземелье. Четыре долгих, бесконечных дня. Она не знала, выполнила ли старуха её приказ. Не знала, добрался ли ребёнок до Галаты, сел ли на корабль, плывёт ли сейчас через холодное зимнее море к Салоникам. Не знала, найдут ли его бабка с дедом — те самые, что когда-то продали собственную дочь, думая, что дарят ей жизнь. Не знала, захотят ли они принять этого бледного, голубоглазого мальчика, это живое напоминание о грехе и позоре. Она знала только одно: она сделала выбор. И теперь этот выбор лежал на её совести тяжёлым, сладким грузом. — Ты думаешь о нём? — спросила Атике, входя без стука. За последние недели эта женщина стала её тенью, её щитом, её единственным доверенным лицом. — Да, — честно ответила Турхан. — Думаю, доплыл ли. — Доплыл, если старуха не струсила. — Атике села напротив, протягивая руки к жаровне. — Я навела справки. Из Галаты вчера ушёл греческий торговый корабль «Святая Ирина». Пункт назначения — Салоники. На борт поднялась старая женщина с младенцем. Купец долго ругался, но золото, как известно, не пахнет. Турхан закрыла глаза. Облегчение было таким острым, что у неё перехватило дыхание. — Значит, он в пути. — Значит, он в пути, — эхом отозвалась Атике. — И если боги или Аллах милостивы к безродным ублюдкам, он доплывёт и вырастет, никогда не узнав, что его мать умерла в одиночестве, а отец сгнивает в подземелье Топкапы. Это ли не счастье? В её голосе не было цинизма. Только усталая, горькая мудрость. — Ты не обязана была это делать, — тихо сказала Атике. — Никто бы не узнал. Никто бы не осудил. Он был приговорён. — Я знаю, — так же тихо ответила Турхан. — Но я бы знала. Я бы помнила каждую ночь, что дала умереть ребёнку, который не сделал ничего плохого. И когда мой сын спросил бы меня, откуда берутся войны и ненависть, я не смогла бы посмотреть ему в глаза. Атике долго молчала. Потом протянула руку и коснулась пальцев Турхан — жест, редкий для неё. — Ты странная женщина, — сказала она. — Сильная. Иногда жестокая. Но в тебе есть... свет. Тот самый, который увидел Мурад. И ради которого он сейчас гонит коней через заснеженные горы, чтобы успеть к рождению сына. Турхан открыла глаза. В них блестели слёзы, которые она давно не позволяла себе. — Он едет? — Гонцы приходят каждый день. Последний был сегодня утром. Султан уже в Бурсе. Если погода позволит, через три дня он будет в Стамбуле. Три дня. Три долгих, бесконечных дня.

Бурса, султанский дворец, ночлег

Мурад не мог спать. Он вышел во внутренний двор старого дворца, где когда-то родился его великий предок. Снег здесь ещё не выпал, но мороз уже сковал лужи тонким, хрупким льдом. Воздух был прозрачен и звонок. Он смотрел на звёзды. Те самые, о которых они говорили в беседке. Теперь они не казались ему холодными и равнодушными. Они были свидетелями. Они помнили ту ночь, её смех, её вопросы, её удивление от того, что султан может смотреть на небо и видеть не карты сражений, а красоту. — Ещё три дня, — сказал он звёздам. — Ещё три дня, и я увижу тебя. И нашего сына. И больше никогда не позволю лжи и интригам встать между нами. Звёзды молчали. Но Мураду показалось, что они мигнули ярче, словно отвечая.

Стамбул, Топкапы, на рассвете

Первый снег пошёл на сороковой день после смерти Эфсун. Крупные, пушистые хлопья медленно опускались на купола мечетей, на кипарисы в султанском саду, на крыши гарема. Воздух стал белым, тихим, почти сказочным. Турхан стояла у окна, наблюдая за этим безмолвным чудом. Её рука покоилась на животе, и под ладонью она чувствовала ритмичные, спокойные толчки — сын тоже смотрел первый снег, хотя и не мог его видеть. Атике вошла неслышно, но Турхан знала её шаги. — Получено донесение, — сказала Атике. — Султан переправился через пролив. Через час он будет у ворот Топкапы. Турхан не обернулась. Она продолжала смотреть на снег, на этот белый, чистый лист, которым зима накрывала всё — и грязь, и кровь, и память о тех, кто ушёл. — Знаешь, — тихо сказала она, — я вдруг поняла, что больше не боюсь. — Чего именно? — Всего. Родов. Будущего. Его возвращения. — Она обернулась, и на её лице была улыбка — спокойная, уверенная, почти счастливая. — Я сделала всё, что могла. Я защитила своего сына. Я спасла чужого. Я выжила. И теперь я просто хочу увидеть его лицо. Атике смотрела на неё и видела не ту растерянную девушку, что упала в обморок на глазах у всего гарема. Не ту расчётливую стратегиню, что плела интриги против Эфсун. Не ту мать, что рисковала всем, чтобы спасти чужого ребёнка. Она видела женщину, которая наконец-то обрела себя. — Тогда пойдём, — сказала Атике. — Надевай самое тёплое платье. Сегодня великий день. Твой повелитель возвращается домой. И снег всё падал и падал на Стамбул, укрывая город белым, чистым покрывалом. Смывая следы прошлого. Готовя землю к новой жизни. И где-то в далёких Салониках, на причале, старая женщина сходила на берег, прижимая к груди спящего младенца со светлыми волосами и голубыми глазами, и никто не спрашивал их имени. Но имя у него было. Аверис**. Блуждающий. Тот, у кого нет дома. Но, может быть, дом когда-нибудь найдётся.

Покои Валиде Хюррем Султан, раннее утро

Зима вступила в свои права. За окнами кружился снег, плотный, белый, нескончаемый, укутывая дворцовые сады в саван безмолвия. В покоях Валиде было тепло, даже жарко — печи топили не жалея дров, словно само пламя должно было отогнать холод, проникший в душу. Хюррем сидела в своём кресле, прямая, как копьё. Перед ней, низко склонив голову, стоял Ханифедар-ага. Его лицо, обычно бесстрастное, сейчас было серым, как пепел. В руках он сжимал чётки, но пальцы его дрожали, выдавая напряжение. — Говори, — приказала Хюррем. Голос её был ровен, но в глубине его таилась та самая опасная тишина, что всегда предшествует буре. — Валиде-султан... — Ханифедар запнулся, что случалось с ним крайне редко. — Я вынужден доложить... о происшествии. — О каком ещё происшествии? — Ребёнок. — Он не смел поднять глаз. — Сын Эфсун-хатун. Сегодня на рассвете служанка, приставленная к нему, обнаружила его... мёртвым. Тишина в комнате стала абсолютной. Даже снег за окном, казалось, перестал падать, застыв в воздухе в ожидании. — Мёртвым? — переспросила Хюррем. В её голосе не было горя. Только ледяное, пронзительное недоверие. — Каким образом? — Старуха клянётся, что накануне вечером он был жив. Кушал, даже улыбался. А утром... — Ханифедар сделал паузу, — ...утром она нашла его холодным. Личико спокойное, будто уснул и не проснулся. Врач, которого я немедленно направил, сказал — сердце не выдержало. Слишком слабый, слишком недоношенный. Такое случается. — Случается, — эхом повторила Хюррем. Она медленно поднялась с кресла, подошла к окну, вглядываясь в снежную круговерть. Её отражение в тёмном стекле было призрачным, почти бесплотным. — Значит, всё кончено. — Валиде? — Я говорю, — она обернулась, и в её глазах горел странный, почти безумный огонь, — что **всё кончено**. Эта девка, эта греческая шлюха, осмелившаяся бросить мне вызов, — сдохла. Её выродок, её ублюдок, её живое доказательство измены и позора, — тоже сдох. И никого не осталось. Ни следа. Ни памяти. Ни угрозы. Её голос сорвался. Не на крик — на хриплый, сдавленный смех, в котором не было веселья, только освобождение, смешанное с чем-то, похожим на ужас. — Я думала, он будет моим козырем, — сказала она тише, почти про себя. — Думала, если понадобится, смогу предъявить его, как доказательство её вины. Или спрятать навсегда. Или... Я даже не решила, что с ним делать. А он взял и умер. Сам. Без моего приказа. Без моего позволения. Она снова повернулась к окну. За стеклом кружился снег, белый, безликий, стирающий границы между небом и землёй. — Его похоронили? — спросила она уже деловым тоном. — Да, Валиде. Ночью, без свидетелей. Рядом с матерью. Могила без имени. — Хорошо. — Она кивнула, словно утверждая правильность решения. — Значит, некому будет спросить, где этот ребёнок. Не от кого будет ждать возмездия или правды. Никто не явится из Салоник, не потребует отчёта. Никто никогда не узнает, что эта женщина родила сына от своего гяурского любовника и пыталась выдать его за османского шехзаде. Потому что этого сына больше нет. И никогда не было. Она помолчала. — Ты уверен, что старуха не виновата? — Она глухая, немая и старая. Ей некуда бежать и незачем лгать. Я допросил её сам — насколько это возможно. Она только плакала и прижимала к груди пустую колыбель. Думаю, она действительно привязалась к ребёнку. Старушечье сердце... — Оставь её в живых, — неожиданно мягко сказала Хюррем. — Пусть доживает свой век там же. Никто не должен знать, что младенец умер. Пусть все думают, что он всё ещё жив и находится под моей опекой. Страх — хороший сторож. Ханифедар склонил голову. — Слушаюсь, Валиде-султан. — И ещё. — Хюррем повернулась к нему, и её лицо было спокойным, почти безмятежным. — О том, что я сегодня сказала — «сдохла», «выродок», «ублюдок»... Этого не было. Ты ничего не слышал. Мы говорили о погоде. О приближающемся возвращении Султана. О здоровье Турхан-хатун. Понял? — Я понял, Валиде-султан. Я ничего не слышал. — Ступай. Ханифедар вышел, бесшумный, как тень. Хюррем осталась одна. Она снова села в кресло, и только теперь, когда за ней никто не наблюдал, позволила себе опустить плечи. Гнев, державший её в стальном корсете все эти дни, вдруг отпустил. И на его место пришла пустота. Она думала об Эфсун. О её красивых, печальных глазах, о её музыке, о том, как она умела слушать и говорить только нужные слова. О том, как она, Хюррем, поверила ей. Не сердцем — она никогда не доверяла сердцу, — но умом. Посчитала её полезной. Посчитала контролируемой. И ошиблась. Она думала о ребёнке. О том, как ни разу не взяла его на руки, не посмотрела в его голубые, чужие глаза. Он был для неё не человеком, а уликой, орудием, проблемой. А теперь его нет. И никогда не будет. — Я могла бы... — прошептала она в тишину. — Я могла бы отдать его в приют. Или в хорошую семью, далеко отсюда, где никто не знает его происхождения. Я могла бы дать ему жизнь. Но я не дала. Я просто ждала. А он взял и умер сам. Она закрыла глаза. За окнами всё так же кружился снег, укрывая город белым, равнодушным покрывалом. — Что ж, — сказала она вслух, открывая глаза. В них уже не было ни гнева, ни пустоты. Только холодная, спокойная решимость. — Значит, так тому и быть. Ничего не было. Ничего не случилось. Завтра в город въезжает мой сын. Ему нужна сильная, мудрая мать, а не старуха, оплакивающая призраков. Она поднялась, поправила складки платья, провела рукой по волосам. В зеркале напротив отражалась женщина сорока двух лет, всё ещё красивая, всё ещё властная. Женщина, которая пережила дворец, пережила любовь и ненависть, пережила падение фавориток и смерть детей. Женщина, которая выстоит и на этот раз. — Завтра, — сказала она своему отражению. — Завтра будет новый день. А за окном всё падал и падал снег, укрывая безымянную могилу на краю кладбища, где под тонким слоем мёрзлой земли лежали рядом мать и сын. Гречанка и "её светловолосый мальчик". Эфсун и Аверис. Никто не пришёл оплакать их. Никто не прочитал заупокойную молитву. Только снег, равнодушный и вечный, укрывал их своим белым саваном, стирая последние следы их короткого, горького пребывания в этом мире.

***

Покои Валиде Хюррем Султан, полдень

Снегопад, не утихавший трое суток, наконец прекратился. Солнце, бледное и холодное, пробилось сквозь разрывы тяжёлых туч, рассыпая по заснеженным куполам и кипарисам тысячи ледяных искр. Стамбул встречал своего повелителя. В покоях Валиде было жарко натоплено, пахло амброй, сушёными травами и предпраздничной суетой. Служанки в последний раз оправляли тяжёлые парчовые портьеры, поправляли подушки на низких диванах, расставляли серебряные курильницы. Воздух дрожал от напряжения, смешанного с торжественностью. Хюррем сидела в своём кресле — прямом, высоком, обитом тёмно-вишнёвым бархатом. На ней было платье глубокого синего цвета, расшитое серебряными нитями, на шее — знаменитое изумрудное ожерелье, подаренное ей Сулейманом в год свадьбы. Волосы, уложенные в сложную причёску, скрывала тончайшая шелковая накидка, расшитая жемчугом. Она была безупречна. Никто, даже самый внимательный глаз, не смог бы прочесть на её лице следов бессонной ночи, теней от разговора с Ханифедар-агой, пустоты, оставшейся после известия о смерти чужого, ненужного ребёнка. Она была Валиде. Она была скалой, о которую разбивались все шторма. Справа от неё, на почтительном расстоянии, расположилась Нергисшах. Хасеки была бледнее обычного, её пальцы теребили край шали, взгляд скользил по комнате, ни на чём не задерживаясь. Она знала, что сегодня не будет в центре внимания — и, возможно, впервые за многие годы была этому рада. Ей не нужно было ни с кем соперничать. Ей нужно было только держаться и не уронить достоинство матери шехзаде. Рядом с ней, на низкой, расшитой софе, сидел шехзаде Мехмед. Маленький, тоненький, в парадном кафтанчике тёмно-зелёного сукна, расшитом золотом. Его большие, тёмные глаза, обрамлённые густыми ресницами, сияли от предвкушения. Ему только что исполнилось четыре года — неделю назад во внутреннем кругу отпраздновали день его рождения скромно, без обычной пышности, в отсутствие отца. Но сегодня был настоящий праздник. Сегодня возвращался падишах. — Папа приедет? — спросил он у матери, забывая о дворцовом этикете. — Правда-правда? Нергисшах чуть заметно улыбнулась, положив руку на его голову. — Да, мой султан. Твой отец возвращается с победой. Он устал с дороги, поэтому ты должен быть тихим и послушным, хорошо? Мехмед кивнул, но его ноги, не достававшие до пола, всё равно болтались от нетерпения. Чуть поодаль, у окна, застыла Атике. На ней было строгое, тёмно-серое платье, почти без украшений. Её лицо, как всегда, было непроницаемо, но взгляд, быстрый и острый, скользил по всем присутствующим, фиксируя каждую деталь, каждый нервный жест, каждое украдкой брошенное слово. Она видела напряжение матери под её безупречной маской. Видела страх Нергисшах. Видела волнение маленького Мехмеда. И ждала. Ждала, когда войдёт Турхан. Та вошла не в числе первых — не позволял живот, уже достигший предельных размеров. Её сопровождали две служанки и личная калфа Малека. Турхан двигалась медленно, осторожно, но в её поступи не было ни тени неуверенности. Она была одета в платье тёплого, медового цвета, подчёркивавшее её золотистую кожу и тёмные, блестящие волосы. Живот, огромный и круглый, был скорее предметом гордости, чем неловкости. Она несла своё тело и своего сына с достоинством королевы. Хюррем подняла глаза, когда Турхан вошла. Их взгляды встретились — на миг, короткий, острый, как лезвие кинжала. В этом взгляде было всё: признание силы, оценка, холодное одобрение и, возможно, что-то ещё — что-то, похожее на уважение. — Садись, дитя, — сказала Хюррем, указывая на почётное место рядом с собой. — Тебе нельзя стоять. Турхан кивнула и, поддерживаемая Малекой, опустилась на подушки. Её место было здесь, подле Валиде, на виду у всех. Официальное признание её статуса — без слов, но недвусмысленное. Атике чуть заметно улыбнулась уголком губ. В комнате воцарилась тишина — та особенная, звенящая тишина, которая бывает перед великими событиями. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине да за окнами иногда осыпается снег с ветвей. — Войско уже у ворот, — негромко произнесла Атике. — Через четверть часа Султан будет во дворце. Хюррем кивнула. Её пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, ни разу не дрогнули. Маленький Мехмед замер, боясь дышать. Турхан положила руку на живот, чувствуя, как сын внутри неё вдруг затих, будто тоже прислушиваясь. И в этот миг из коридора донёсся звук — тяжёлые, быстрые шаги, звон шпор, приглушённые голоса стражи. Дверь распахнулась. На пороге стоял Султан Мурад . Он был в дорожном кафтане, запылённом, кое-где тронутом грязью дальних дорог. Лицо его осунулось, почернело от походного солнца и ветра, под глазами залегли глубокие тени. Но глаза — глаза горели живым, жадным огнём. Он вошёл в комнату, и время остановилось. Сначала он посмотрел на мать. Короткий, тёплый взгляд, полный уважения и сыновней благодарности. — Матушка. Я вернулся. Хюррем чуть наклонила голову, и в этом жесте было всё: гордость, облегчение, любовь. — С возвращением, сын мой. Ты принёс нам победу. Он кивнул, но взгляд его уже скользнул дальше. Мимо Нергисшах, застывшей в почтительном поклоне. Мимо Атике, чьи губы тронула едва заметная, понимающая улыбка. Мимо придворных дам и служанок. Он искал её. И нашёл. Турхан смотрела на него снизу вверх, и в её глазах стояли слёзы, которые она даже не пыталась скрыть. Её рука всё ещё лежала на животе, но теперь она прижимала ладонь к тому месту, где билось две жизни — её и их сына. — Ты пришёл, — прошептала она одними губами. Мурад шагнул к ней. Один шаг. Второй. Забыв о церемониях, о присутствующих, о долге и этикете, он опустился на колени перед ней и положил руку поверх её, на огромный, тугой живот. Под его ладонью тут же отозвались — сильный, уверенный толчок. — Здравствуй, сын мой, — хрипло сказал Мурад. — Я твой отец. В комнате было так тихо, что слышно было, как потрескивают свечи. И вдруг эту тишину прорезал звонкий, нетерпеливый голосок: — А меня? Папа, меня ты тоже не видишь? Все обернулись. Маленький Мехмед стоял на софе, вытянувшись в струнку, его большие тёмные глаза были полны такой отчаянной, детской надежды, что у Нергисшах перехватило дыхание. Мурад медленно поднялся. Посмотрел на сына — и вдруг улыбнулся. Усталой, тёплой, настоящей улыбкой. — Как я могу не видеть своего храброго шехзаде? — сказал он, делая шаг к мальчику. — Иди сюда. Мехмед, забыв о церемониях, спрыгнул с софы и бросился к отцу. Мурад подхватил его на руки, прижал к груди, и на мгновение его лицо, обычно такое суровое, стало совсем молодым, почти беззащитным. — Ты стал большим, — сказал он, разглядывая сына. — Четыре года уже. — Да! — гордо сказал Мехмед. — Я уже умею читать и ездить на пони. Ляля говорит, я стану великим воином, как ты. — Станешь, — серьёзно ответил Мурад. — Обязательно станешь. Он опустил сына на пол, погладил по голове. И снова его взгляд вернулся к Турхан. Хюррем, наблюдавшая эту сцену с каменным лицом, медленно перевела дыхание. Она видела, как сын смотрит на свою фаворитку. Видела, как его рука всё ещё касается её живота. Видела, как дрожат ресницы Турхан. Война за наследника была окончена. Победитель был очевиден. Она медленно поднялась с кресла. — Мурад, — сказала она, и в её голосе не было ни гнева, ни ревности, только спокойная, твёрдая власть. — Ты устал с дороги. Турхан-хатун тоже нуждается в отдыхе. Все разойдутся, а завтра мы устроим настоящий пир в честь твоего возвращения и победы над врагом. Мурад кивнул, принимая волю матери. Но перед тем как покинуть комнату, он обернулся и посмотрел на Турхан ещё раз. — Я пришёл, — сказал он одними губами. Она ответила ему взглядом, в котором было всё.