Глава 18 : Шехзаде Хасан

Покои Турхан, час пополуночи

Началось всё не с крика, не с вопля, не с той внезапной суеты, что обычно сопровождает великие события. Началось с тишины. Турхан только что опустилась на расшитое золотыми полумесяцами ложе, изнемогая от тяжести тела и от той бури чувств, что всколыхнула в ней встреча с повелителем после долгих месяцев разлуки. Малека-калфа, её верная тень, подавала ей фарфоровую чашу с отваром ромашки и липового цвета, когда лицо госпожи вдруг изменилось. Не исказилось — застыло. Глаза расширились, зрачки поглотили радужку, и в этой черноте мелькнуло нечто первобытное, то, что нельзя сыграть и нельзя скрыть. — Госпожа? — Малека склонилась ниже, чаша в её руках дрогнула. Турхан не ответила. Она медленно, очень медленно выдохнула, и этот выдох был похож на шипение раскалённого металла, опущенного в воду. Её пальцы, унизанные тонкими серебряными перстнями, впились в край шерстяного одеяла, ткань жалобно затрещала. — Кажется... — голос её был тих, но в этой тишине прозвучал набатом, — ...кажется, он больше не желает ждать. Чаша выскользнула из пальцев Малеки и разбилась о мраморный пол с тонким, жалобным звоном, похожим на предупреждение. — Повитух! — крикнула калфа, срывая голос, забывая о приличиях, о субординации, о том, что в гареме не принято кричать. — Повитух к Турхан-хатун! Роды начались! Бегом, во имя Аллаха! Крик её, подобно искре, упавшей в пороховой погреб, взорвал тишину гарема. Захлопали двери, заметались служанки, где-то в дальних коридорах заголосила перепуганная икбал. Старшая повитуха, грузная женщина с руками, помнящими роды трёх поколений султанских детей, уже спешила по галерее, на ходу раздавая приказания, словно полководец перед битвой. А в покоях, куда ещё не доносился этот шум, Султан Мурад стоял у окна и смотрел на снег. Он только что скинул дорожный кафтан, пропахший пылью эриванских дорог и дымом персидских крепостей, и теперь, оставшись в простой полотняной рубахе, показался Ханифедар-аге удивительно молодым, почти мальчиком. Только руки, сжимавшие серебряный кувшин с шербетом, выдавали напряжение: костяшки побелели, жилы вздулись. Кувшин выпал из ослабевших пальцев и разбился с тем же звоном, что и чаша Малеки. Шербет разлился по ковру тёмной, сладкой лужей. — Государь, — Ханифедар-ага шагнул вперёд, заслоняя собою дверь, ибо прочёл в глазах повелителя то, что не сулило ничего доброго дворцовому этикету, — государь, вам надлежит ждать здесь. — Прочь с дороги, — голос Мурада был тих, но в этой тишине слышался лязг затачиваемого клинка. — Государь, веками установлено: мужчинам не дозволено присутствовать при родах. Это не прихоть, это закон, освящённый обычаем и религией. Если вы войдёте... — Я — Султан, — перебил Мурад, и в голосе его прозвучала та глухая, первобытная ярость, от которой у визирей подгибались колени и седели визири. — Я устанавливаю законы, я же могу их и нарушать. Ханифедар-ага опустился на колени. Не в почтительном поклоне — он рухнул, словно у него подкосились ноги, и припал лбом к мокрому от шербета ковру. — Государь, умоляю вас. Там будет Валиде-султан. Там будут лучшие повитухи империи. Ваше присутствие внесёт лишь смятение и суету. Ваше дело — молиться и ждать. А моё дело — ценой жизни ответить за благополучие Турхан-хатун и её младенца. Мурад молчал долго, очень долго. Пальцы его разжались, он перевёл дыхание и вдруг, неожиданно для самого себя, опустил руку на плечо старого аги. — Если с ней что-то случится, — сказал он глухо, — если с моим сыном... я не знаю, что сделаю. Я никогда не знал, что такое страх. А теперь знаю. И он хуже любой пытки. — С ними ничего не случится, государь. Клянусь своей душой. Мурад не ответил. Он повернулся к окну, за которым кружился, никак не желая утихать, тот самый снег, что встретил его на подступах к столице. И замер, вглядываясь в белую, безликую мглу.

Покои Турхан, час спустя

Воздух в комнате стал тяжёлым, почти осязаемым. Пахло кровью — тёплой, солёной, неизбежной; пахло потом, от которого намокли простыни и пропитались подушки; пахло травами, которые повитухи бросали в медные жаровни — полынь от сглаза, руту для ускорения схваток, мирру для успокоения духа. Дым поднимался к высокому, расписанному сусальным золотом потолку, смешивался с паром от кипящей воды и оседал на лицах влажной, липкой плёнкой. Турхан металась на широком, низком ложе, застеленном грубыми, впитывающими тканями поверх тонкого шёлка. Волосы её, обычно уложенные в сложную, изысканную причёску, растрепались, прилипли к вискам и шее мокрыми, тёмными прядями. Лицо, ещё недавно такое гордое и надменное, сейчас было искажено гримасой непрерывной, выматывающей боли. Она кусала губы до крови, чтобы не кричать — крик отнимал силы, а силы были нужны для единственного, ради чего всё это затевалось. — Тужься, госпожа, — старшая повитуха, та самая, что принимала роды у Эфсун, стояла над ней, широко расставив ноги, её сильные, грубые руки давили на вздымающийся живот. — Тужься, не жалей себя! Я вижу головку! Ещё немного! — Не могу... — выдохнула Турхан, и в голосе её прозвучало такое отчаяние, что у Малеки, стоявшей в изголовье, оборвалось сердце. — Я больше не могу... — Можешь, — сказала Хюррем. Она вошла в комнату неслышно, как тень, как воплощение той самой неумолимой судьбы, которой так боялась Нергисшах. Никто не посмел её остановить, никто не посмел даже поднять на неё глаз. Повитухи расступились, служанки прижались к стенам, даже старшая повитуха, помнившая роды самой Хюррем, почтительно склонила седую голову. Валиде подошла к ложу, отстранила Малеку и села на край кровати, взяв руку Турхан в свои — прохладные, сухие, удивительно спокойные. — Тужься, — повторила она, глядя прямо в расширенные, мутные от боли глаза. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты выносила этого ребёнка под градом интриг и ненависти. Ты выжила там, где другие ломались. Не смей ломаться сейчас. Турхан смотрела на неё, и в этом взгляде не было ни благодарности, ни вражды. Была только та дикая, первобытная воля, которую Хюррем узнала сразу — ибо сама носила её в своей груди всю жизнь. — Я... не умру, — прохрипела Турхан. — Я обещала... ему. — Ты не умрёшь, — спокойно сказала Хюррем. — Ты рожаешь султана. Такие не умирают. Такие живут вечно — в своих сыновьях. Схватка накатила новой, сокрушительной волной. Турхан закричала — долго, протяжно, вкладывая в этот крик всю боль, весь страх, всю надежду последних месяцев. Она кричала, не слыша себя, не чувствуя, как Малека сжимает её плечи, как повитуха считает удары пульса, как Хюррем продолжает сжимать её руку с той неожиданной, почти пугающей нежностью, на которую, казалось, была неспособна. И в этом крике родился другой крик — тонкий, пронзительный, требовательный. Крик, в котором не было ни боли, ни страха, только чистый, первозданный гнев на этот холодный, яркий, чужой мир, в который его вытолкнули против воли. — Аллах! — старшая повитуха подхватила скользкое, окровавленное тельце, перерезала пуповину одним точным, выверенным движением, обтерла младенца мягкой, нагретой у жаровни тканью. — Аллах, это шехзаде! Здоровый, крепкий шехзаде! Она подняла ребёнка высоко над головой, показывая всем присутствующим — и матери, и Валиде, и застывшим у стен служанкам. И в этом жесте было что-то древнее, почти библейское, словно она возносила жертву неведомому божеству. Ребёнок был крупным — куда крупнее обычных младенцев. Густая, влажная шапка волос на головке отливала вороновым крылом, таким же чёрным, как у его отца. Кулачки, сжатые в бессознательной ярости, казались удивительно сильными для существа, только что появившегося на свет. И крик его — громкий, требовательный, не терпящий возражений — заполнил собой всю комнату, выплеснулся в коридоры, понёсся по галереям гарема, возвещая миру: я пришёл. Турхан упала на подушки, обессиленная, опустошённая, но глаза её — огромные, чёрные, обведённые тёмными кругами бессонницы и боли — с жадностью следили за каждым движением повитухи. Руки её, дрожащие, слабые, тянулись к ребёнку, и в этом жесте было что-то такое первобытное, такое нечеловеческое, что даже Хюррем на мгновение отвела взгляд. — Дай мне... — прошептала Турхан. — Дай мне моего сына. Хюррем сама взяла ребёнка из рук повитухи. Она держала его так, как когда-то, двадцать пять лет назад, держала своего Мурада, — бережно, торжественно, с чувством, для которого в человеческом языке не существовало слов. Она смотрела на это крошечное, сморщенное личико, на эти тёмные, уже сейчас решительные бровки, на этот упрямо сжатый, маленький рот, и вдруг почувствовала, как что-то тёплое и острое подступает к горлу. — Сын твой, Турхан, — сказала она, опуская младенца на грудь матери. — Сын Султана Мурада, внук Хюррем Султан, кровь Османов, плоть от плоти династии. Да хранит его Аллах и дарует ему долгую жизнь и славную судьбу. Турхан прижала ребёнка к себе, и слёзы, которые она сдерживала столько месяцев, столько лет, наконец хлынули из её глаз. Она плакала беззвучно, уткнувшись носом в тёмную, влажную макушку сына, вдыхая его запах — запах молока, крови и чего-то неуловимого, что бывает только у новорождённых, запах чистой, нетронутой жизни. — Ты здесь, — прошептала она, и слова эти были не ей, не повитухам, не Хюррем. Они были ему, этому крошечному, тёплому комочку, лежащему на её груди. — Ты пришёл. Ты дождался. Мой маленький... мой храбрый... Она не договорила. Слова кончились, остались только слёзы и эта невероятная, всепоглощающая нежность, от которой разрывалось сердце.

Коридоры гарема, час пополуночи

Весть о рождении шехзаде летела по дворцу быстрее, чем самый быстрый скакун, быстрее, чем ветер, быстрее, чем мысль. Она перелетала из уст в уста, обрастая подробностями, преувеличениями, чудесами. — Шехзаде! Мальчик! — Кричит так, что стены дрожат! — Темноволосый, как сам Султан! — Здоровый, крепкий, весь в отца! — Сама Валиде приняла роды! — Это знак! Это благословение Аллаха! Служанки плакали и смеялись одновременно, падая друг другу в объятия. Евнухи, обычно такие сдержанные и невозмутимые, переглядывались с облегчением, которое не могли скрыть за масками казённого беспристрастия. Старые гёзде, пережившие не одну фаворитку и не одно рождение, качали головами с уважением, смешанным с удивлением: эта выдюжила. Эта родила. Эта, с её диким нравом и острым языком, подарила империи наследника. В покоях Султана Ханифедар-ага опустился на колени и коснулся лбом холодного, мраморного пола. Голос его, обычно такой ровный и бесстрастный, дрогнул, когда он произносил слова, которые мечтал произнести всю свою долгую службу: — Государь, поздравляю вас с рождением сына. Шехзаде и мать его чувствуют себя хорошо. Да продлит Аллах дни твои и да умножит потомство твоё, о Тень Бога на Земле. Мурад стоял неподвижно. Лицо его, только что искажённое мукой ожидания, вдруг стало абсолютно спокойным, почти отрешённым. Он не сказал ни слова. Он просто вышел из комнаты и направился к покоям Турхан тяжёлой, решительной походкой человека, которого ничто на свете не способно остановить. Ханифедар-ага не стал его удерживать. Он только поднялся с колен и, взглянув на удаляющуюся спину повелителя, прошептал короткую молитву

Покои Турхан Султан

Когда Мурад вошёл, время остановилось. Турхан сидела на кровати, откинувшись на груду подушек, расшитых золотыми полумесяцами. Лицо её было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли глубокие, синие тени — следы бессонных ночей и этого долгого, мучительного часа. Но на губах её играла улыбка — светлая, безмятежная, счастливая, какой он никогда у неё не видел. И эта улыбка преображала её, делала прекраснее всех звёзд на небе. На руках у неё лежал небольшой, аккуратный свёрток из тонкого белого полотна, расшитого по краям нежной голубой нитью. Из свёртка выглядывала крошечная, тёмная головка. Мурад подошёл медленно, почти робко. Он, гроза Персии и покоритель Багдада, перед чьим именем трепетали визири и дрожали вражеские полководцы, боялся сейчас сделать лишнее движение, вздохнуть слишком громко, спугнуть это хрупкое, невероятное счастье. Он опустился на колени перед ложем — не по этикету, не по принуждению, а потому что ноги отказались держать его, — и осторожно, словно прикасаясь к величайшей святыне, отогнул край пелёнки. Ребёнок не спал. Его глаза — огромные, тёмные, удивительно ясные и осмысленные для существа, только что появившегося на свет, — смотрели на отца с тем спокойным, немигающим вниманием, на которое способны только новорождённые и древние старцы. Он уже не плакал. Он просто смотрел, изучая это большое, шумное, незнакомое лицо, склонившееся над ним. — Сын, — сказал Мурад, и голос его, обычно такой громкий и властный, сорвался на хриплый, сдавленный шёпот. — Мой сын. Он протянул руку — ту самую руку, что сжимала меч в десятках сражений, подписывала смертные приговоры и принимала капитуляцию вражеских крепостей, — и осторожно, едва касаясь, прикоснулся к крошечному, сжатому кулачку. И в тот же миг пальцы младенца разжались и обхватили его палец. Крепко. Цепко. Намертво. Мурад замер. По его щеке, обветренной, опалённой походным солнцем и морозами, скатилась одинокая слеза. Он не пытался её скрыть, не вытирал, не стыдился. Он смотрел на эту крошечную руку, сжимающую его палец, и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, там, где он никогда не позволял себе чувствовать слабость, рушатся последние стены. — Он сильный, — хрипло сказал он. — Как мать. — Как отец, — ответила Турхан, глядя на него с той самой улыбкой. — Он будет великим воином, Мурад. Я чувствую это. Мурад поднял на неё глаза. В них стояли слёзы, и он не прятал их. — Ты подарила мне жизнь, — сказал он. — Ты подарила мне надежду. Ты подарила мне сына. Чем я могу отплатить тебе за это? — Останься, — просто сказала Турхан. — Просто останься. С нами. Всегда. Мурад кивнул. Он не мог говорить. Он только сильнее сжал палец, обхваченный крошечной, горячей ладошкой, и смотрел на своего сына.

Покои Валиде, два часа пополуночи

Хюррем сидела в своём кресле — том самом, обитом тёмно-вишнёвым бархатом, в котором она принимала послов, выслушивала доносчиков и вершила судьбы империи, — и впервые за многие годы её плечи не были напряжены. Она позволила себе откинуться на спинку, позволила рукам бессильно упасть на подлокотники, позволила лицу принять то выражение, которое было скрыто от всех, даже от самых приближённых служанок. Выражение усталости. И облегчения. И тихой, глубокой радости. Перед ней стояла Рабия. Младшая дочь, опальная принцесса, только что вернувшаяся из Эдирне, куда была отослана под благовидным предлогом «поправления здоровья» после скандала с Эфсун и последующего разоблачения её собственной, рабииной, глупой и опасной переписки. Она была бледна — дорога в зимнюю стужу измотала её, — но в глазах её, обычно потупленных и виноватых, сейчас стояли слёзы чистого, искреннего облегчения. — Матушка, — прошептала Рабия, и голос её дрожал, — матушка, я слышала... это правда? У брата родился сын? Здоровый, крепкий сын? — Правда, — ответила Хюррем, и в голосе её, обычно таком твёрдом и холодном, впервые за долгое время прозвучали тёплые нотки. — Аллах даровал нам мальчика. Турхан родила шехзаде. Я сама держала его на руках. Рабия всхлипнула, прижав ладони к лицу. Она плакала — не стыдясь, не сдерживаясь, позволяя слезам течь по щекам и капать на дорогой, расшитый жемчугом воротник платья. — Я боялась, — выдохнула она сквозь рыдания. — После всего, что случилось... после той, другой... я боялась, что проклятие падёт на этот дом. Я молилась каждую ночь, матушка. Я просила Аллаха простить меня, простить нас всех, даровать нам надежду. И Он услышал. Хюррем смотрела на свою младшую дочь — глупую, импульсивную, такую похожую на неё в молодости и такую непохожую своей наивной верой в чудеса и искупление, — и вдруг почувствовала, как что-то тёплое шевельнулось в груди. — Аллах милостив, — тихо сказала она. — Он не оставляет тех, кто искренне кается. И сегодня Он даровал нам знак Своего благоволения. Мальчик родился здоровым и крепким. У него тёмные волосы, как у отца, и такие же решительные брови. Он кричал так громко, что, кажется, весь дворец содрогнулся. Рабия опустила руки и посмотрела на мать с мольбой, смешанной с робостью. — Матушка... могу ли я... могу ли я увидеть его? Хотя бы одним глазком? Я не потревожу Турхан хатун, я только посмотрю на малыша и сразу уйду. Я... Она запнулась, испугавшись собственной смелости. Хюррем молчала долго, очень долго. Её взгляд, тяжёлый и пронзительный, буравил лицо дочери, ища в нём следы притворства, лести, расчёта. Но не находил. Только чистую, искреннюю, почти детскую надежду. — Иди, — сказала Хюррем наконец. — Посмотри на своего племянника. Его ещё не назвали — отец должен дать ему имя, — но я знаю, каким будет это имя. Мурад долго ждал этого часа. Он не ошибётся. Рабия выдохнула — так, словно с её плеч сняли неподъёмный груз. Она поклонилась матери низко, почти до самого пола, и выскользнула из покоев, боясь, что Валиде передумает. Хюррем осталась одна. Она перевела взгляд на камин, где весело потрескивали поленья, отбрасывая пляшущие, золотистые тени на стены. В этом танце пламени ей виделись лица — Сулейман, её великий повелитель, ушедший так давно, что черты его начали стираться из памяти; маленький Мурад, каким она помнила его в детстве, серьёзный не по годам, сжимающий деревянный меч; и новое, крошечное личико, которое она сегодня держала на руках. Лицо Эфсун мелькнуло в пламени и исчезло, не оставив следа. Лицо светловолосого младенца, которого она никогда не держала на руках и чьё имя унесли с собой снега, растворилось в темноте за окном. — Прости меня, — прошептала Хюррем в пустоту. — Я должна была сделать выбор. Я всегда должна делать выбор. И я выбрала их. Она не знала, кому адресованы эти слова — Эфсун, её мёртвому сыну, себе самой или тому далёкому, неведомому божеству, что вершит судьбы империй и династий. Но когда она произнесла их, на душе у неё стало чуточку легче.

Покои Турхан Султан

Рабия вошла неслышно, как тень, боясь потревожить царящую здесь тишину. Турхан спала — тем коротким, чутким сном матери, которая даже в забытьи слышит каждое движение своего дитя, каждый его вздох, каждый всхлип. Лицо её, обычно такое живое и подвижное, сейчас было спокойным, почти безмятежным. Тени под глазами выдавали глубину её усталости, но на губах застыла лёгкая, счастливая улыбка. Рядом с ней, в роскошной колыбели из полированного орехового дерева, инкрустированной перламутром и бирюзой, лежал шехзаде. Рабия подошла ближе. Ей было 20 ,она была принцессой Османской крови но сейчас, глядя на этого крошечного, спящего младенца, она чувствовала себя маленькой девочкой, впервые увидевшей чудо. Ребёнок спал. Его грудь мерно вздымалась под тонким шёлковым одеяльцем, крошечные пальцы, сжимавшие край пелёнки, подрагивали во сне. Тёмные, мягкие, как пух, волосы обрамляли его головку, поблёскивая в свете масляных ламп. Личико его, ещё сморщенное и красноватое, уже сейчас обещало стать красивым — те же решительные брови, что у отца, тот же упрямый подбородок, те же длинные, тёмные ресницы, что у матери. — Здравствуй, маленький, — прошептала Рабия, склоняясь над колыбелью. — Я твоя тётя. Меня зовут Рабия. Я очень, очень долго ждала встречи с тобой. Она не знала, слышит ли её ребёнок во сне. Но ей показалось, что крошечные пальцы на мгновение разжались и снова сжались, словно в ответ на её слова. Или, может быть, ей просто очень хотелось так думать. — Ты будешь великим, — прошептала она. — Я знаю это. Ты родился в снегопад, под чистым, белым небом. Это добрый знак. Ты смоешь все грехи, все ошибки, все проклятия, что тяготеют над нашим домом. Ты принесёшь нам мир. Она осторожно, едва касаясь, провела пальцем по тёмной, пушистой макушке. Ребёнок во сне улыбнулся — той неуловимой, мимолётной улыбкой, что бывает только у новорождённых и ангелов. И этого было достаточно. Этого было более чем достаточно.

Покои Султана, утро

Мурад не спал всю ночь. Он сидел у окна, глядя, как медленно, неохотно занимается рассвет над заснеженным Стамбулом. Снегопад наконец прекратился, небо очистилось от туч, и первые, робкие лучи солнца золотили купола Айя-Софии и минареты Голубой мечети. Он думал об имени. У него уже был сын — Мехмед, тихий, серьёзный мальчик с печальными глазами своей матери. Мурад любил его — той спокойной, ровной любовью, которую отец испытывает к законному, но не слишком желанному наследнику. Мехмед был долгом, обязанностью, продолжением династии. Но этот, новый сын... Этот сын был выстрадан. Он был зачат в ночь, когда звёзды говорили с ними в беседке, когда он впервые почувствовал, что можно быть не только Султаном, но и просто мужчиной, просто человеком. Он был рождён в муках, в крови, в криках, под пристальным взглядом его матери, которая вложила в эти роды всю свою волю, всю свою силу, всю свою надежду. Этот сын был подарком. И имя ему должно было стать подношением — Аллаху, династии, Турхан, самому себе. Мурад перебирал в памяти имена великих предков: Сулейман, Селим, Мехмед, Баязид. Все они были достойны, все были освящены славой и кровью. Но ни одно не ложилось на сердце. Он вспомнил разговор с Турхан той ночью, когда она, гладя свой огромный живот, сказала: «Он будет львом. Я чувствую это». Лев. Аслан. Нет. Слишком просто, слишком прямолинейно. Но в этом имени была сила, была та дикая, первозданная мощь, которую он так ценил в ней. Он вспомнил другую ночь, много лет назад, когда его мать, усталая после долгого совета, обронила: «Пророк, мир ему, говорил: „Имя — это первое, что мы даём ребёнку. И оно определяет его судьбу“». Хасан. Внук Пророка, сын Али и Фатимы, имам, чьё имя означает «красивый», «добрый», «благородный». Но за этой мягкостью скрывалась сталь — Хасан был миротворцем, но не слабым; он умел прощать, но не забывать; он нёс в себе свет, но не боялся тьмы. Хасан. Мурад произнёс это имя вслух, пробуя его на вкус, на звук, на вес. Оно легло на язык, как спелый плод, — сладкое, сочное, полное скрытой силы. — Хасан, — повторил он. — Шехзаде Хасан. И в этот момент за окном, над заснеженными куполами Стамбула, медленно, величественно взошло солнце.

Покои Турхан Султан, утро

— Хасан, — сказал Мурад, входя в покои. Он был в парадном кафтане, при полном облачении, словно собирался на совет дивана, а не на имянаречение младенца. Но в его глазах, обычно таких суровых, сейчас светилась мягкость, которой Турхан никогда прежде не видела. — Я назову его Хасаном.