Вода помнит всё...

«Боль неизбежна. Страдание — это выбор.» «Самая страшная боль — это боль от потери самого себя. Когда ты помнишь, что ты что-то забыл, но не помнишь — что именно.» «Тьма не отступает перед светом....Тьма кроется в свету» «Иногда, чтобы вернуться к жизни, нужно сначала умереть. Но что делать, если ты умер — а боль осталась?» — Из записок неизвестного шиноби. *** И вдруг — удар головой о скалу. Мир раскололся на миллион осколков. Каждый удар ощущался будто — жизнь протекала сквозь пальцы... Воспоминания проплыли перед глазами. Вся жизнь пролетала за одно бесконечное мгновение, пока меня швыряло в воде, словно куклу, которую океан решил разорвать на части. Детство, одиночество, дождь в лесу, протянутая рука... чья-то рука... лицо...Глаза?.. Кто это? Боль пронзила тело, разрывая картинку на куски. — Пот, кровь, лицо старика с добрыми глазами, его улыбка, его последние слова... Какие слова? А потом — ещё удар. И ещё. И ещё. Скалы рвали тело, вода заливала лёгкие, темнота сжималась. Я пытался всплыть, но течение тянуло вниз. Я пытался крикнуть, но вода заливала рот. Я пытался вспомнить, кто я, но память ускользала из под рук, прямо как жизнь, которую я терял с каждым ударом сердца. Я опять врезался в скалу. Спиной. Грудью. Головой. Течение, подводные камни — я уже не понимал, что происходит. Моё тело, избитое, израненное, обессиленное, швыряло, как куклу, которую сломали, выбросили и забыли. Я чувствовал, как рвётся кожа, как ломаются рёбра, как лёгкие наполняются водой и как я пытаюсь кричать, но крик не может вырваться наружу. Голова ударилась о камень в последний раз. Ослепительная вспышка — и мир погас. Тишина... Бесконечная, как звёзды. Пустая, пустая как... как... я? Я плыл в этой тишине. Можно ли было назвать это водой? Не думаю скорее нечто по типу пустоты. В ней не было ничего только я и бесконечная белизна, которая простиралась во все стороны, не имея ни начала, ни конца. Я не знал, сколько времени прошло. Секунды? Годы? Вечность? А может я уже мертв? В этом месте время не имело значения. Я попытался вспомнить, кто я. И угадайте что? Ничего абсолютная тьма... Попытался вспомнить, откуда я... Попытался вспомнить, куда я плыл и зачем? В голове не было ничего. Только далёкий белый шум... Я знал, что что-то было. Чувствовал, что что-то потерял. Но что именно — не помнил. Было ли у меня имя? Наверное. Все имена имеют. Но я не мог его вспомнить. Были ли у меня друзья? Возможно. Но их лица растворились в белизне. Было ли у меня прошлое? Конечно. У всех есть прошлое. Я плыл в пустоте и смотрел в никуда. Кто я? Тишина. Где я? Зачем я здесь? И вдруг — чей-то... Голос пробиравший до мозга и костей. Голос был похож на рычание зверя. «Ты ещё жив, щенок.» Я хотел спросить, кто это. Хотел спросить, откуда он знает меня. Хотел спросить, как меня зовут. «Спи, — сказал голос. — Спи, Наруто. Всё вспомнишь. Когда придёт время.» Наруто. Это имя будто было в пустоте и повисло в ней, как капля крови в воде. Оно было моим? Но почему-то не мог вспомнить, что оно значит. Не мог вспомнить, кто его дал. Не мог вспомнить, кто называл меня так... И главное не понимал почему? Почему я не могу вспомнить такую элементарную вещь...? Я хотел спросить ещё, хотел вспомнить. Последнее, что я услышал, прежде чем исчезнуть окончательно, было тяжёлое, усталое дыхание зверя внутри. «Ты не помнишь ничего, щенок. И, может быть, это — твой единственный шанс начать сначала.» Последним, что я почувствовал, стало тёплое объятие, медленно окутывающее меня со всех сторон....

***

Тёплое объятие окутывало меня со всех сторон. Оно было пульсирующим в такт с моим сердцем — или это моё сердце билось в такт с ним? Я не мог понять. В этой бесконечной белизне, где не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего, лишь белый свет. — Ты слышишь меня, Наруто? Я хотел ответить, но не мог. Губы не слушались. Тело будто не существовало. — Ты так вырос... — голос был немного счастлив, но при этом грустен. — Я так много хотел тебе сказать. Так много рассказать. Но время... время жестоко. Я попытался открыть глаза. Веки не слушались. И вдруг вспышка. Я стоял на воде, у увидел чей-то до боли знакомый силуэт. Он был похож на меня? Светлые волосы развеваются на ветру. Белый плащ с красными языками пламени. И глаза — синие, такие же, как у меня. — Папа? — прошептал я, даже не зная, откуда взялось это слово. Мужчина улыбнулся. В его глазах стояли слёзы. — Здравствуй, Наруто. Я хотел броситься к нему, обнять, узнать почему он оставил меня, почему я был один, почему? ПОЧЕМУ... но тело не двигалось. Я был прикован к пустоте невидимыми цепями. — Не пытайся, — сказал он. — Это не твоё тело. Моя чакра — лишь гостья здесь, но увы не надолго. — Я не помню тебя, — вырвалось у меня. Слова были горькими, как полынь. — Я не помню ничего. Совсем ничего. Минато опустил голову. — Знаю. Прости. Это моя вина. Я запечатал Девятихвостого в тебя, когда ты был младенцем. Я думал, ты станешь героем. Думал, люди увидят в тебе надежду. Я ошибся. — Они называют меня монстром, — сказал я. — Чудовищем. Убийцей. Он поднял голову. В его глазах странный огонек. — А ты? Ты считаешь себя чудовищем? Я молчал. — Наруто, — он сделал шаг вперёд, протянул руку. — Ты — не чудовище. Ты — мой сын. Ты — человек. Ты — тот, кто сможет изменить этот мир. Я верю в тебя. — Почему? — спросил я, и голос дрожал. — Почему ты веришь в меня? Ты меня даже не знаешь. Минато улыбнулся. — Знаю. Ты — моя кровь. Ты — моя надежда. Ты — то, ради чего я отдал жизнь. И я не жалею. Он коснулся моего лба. Тёплая, сухая ладонь. Пахло ветром и солнцем. — Помни, Наруто. Ты не один. Я всегда с тобой. И твоя мама — тоже. Мы любим тебя. Даже когда ты себя не любишь. Свет стал ярче. Силуэт отца начал таять. — Нет! — закричал я. — Не уходи! Я не хочу снова быть один! — Ты не один, — сказал Минато, исчезая. — Ты никогда не был один. — Ты не одинок поэтому не беги за местью — сказал мужчина, нет мой отец... Полностью испарившись. Сознание ворвалось внутрь, как удар когтистой лапой, раздирая меня изнутри. Боль. Она была везде. Боль разлилась по телу, как раскалённый металл, затекая в каждую клетку, в каждую кость. Она была жидкой, тягучей, как смола, и одновременно острой, как тысяча игл, вонзённых под кожу. Я не мог дышать — каждый вдох отдавался новым спазмом. Меня поглотила всепоглощающая боль. Я открыл глаза — и солнце ударило по зрачкам, как раскалённый клинок. Мир вокруг был размытым, плывущим, будто я смотрел сквозь толщу воды — или сквозь слёзы. Я лежал на спине в мелкой воде. Холодные волны набегали на тело. Вода казалась ледяной, кипящей одновременно — она обжигала, как огонь, и резала, как битое стекло. Солёные брызги попадали в разбитые губы, в рассечённые брови. Я чувствовал, как соль въедается в плоть, выжигая её изнутри. Тысячами игл. Они вонзались в каждый сантиметр кожи. Я не знал, откуда эта боль — от воды? От ран? И при этом меня обжигали изнутри. Волны накатывали снова и снова. Каждая приносила облегчение — на долю секунды, — а потом боль возвращалась. Я лежал на мокром песке, он въедался в открытые раны на спине, на лопатках. Каждое движение — даже попытка сделать вдох — заставляло песчинки врезаться глубже, и боль становилась острее. Я хотел закричать, но из горла вырвался только сиплый, влажный хрип. Горло саднило, будто его драли изнутри наждачной бумагой. Язык распух, губы потрескались до крови. Я попытался сглотнуть — и к горлу подкатила тошнота, смешанная с кровью и солёной водой. — Шевелится! — крикнул кто-то над ухом. Голос был далёким, будто сквозь вату. — Девятихвостый очухался! Меня схватили. Чьи-то руки — вцепились мне в плечи. Пальцы сжимались с такой силой, что я чувствовал, как лопаются остатки кожи, как трещат мышцы. Меня приподняли, и тело взорвалось новой волной боли — каждая кость, каждый сустав отозвались пронзительной агонией. Я повис на чужих руках, как тряпичная кукла, как сломанная игрушка, которую забыли починить. Вокруг меня мелькали лица. Размытые. Белые плащи. Синие доспехи. Повязки Облака на лбах — они убьют меня? — Живой, гад, — процедил один из них. Его лицо было в крови — А наших... наших сколько положил... Голоса накладывались друг на друга, смешивались с шумом волн, с моим собственным хриплым дыханием. Мир был какофонией боли и звуков. Никого не смутило что я был ранен. Они выгляди так будто нашли полумертвую овцу и из милосердия решили добить ее. Они были даже рады тому что я ранен почему? Немного подумав до меня дошло. Мой отец освободил меня от оков девятихвостого. А мое израненное тело осталось таким после тех..? Чего... Почему я не помню? — Цепи давайте! Живо! Меня швырнули на песок лицом вниз. Песок впился в открытые раны на лице — Я почувствовал, как мелкие камешки царапают кожу, как соль жжёт рассечённую бровь. Кто-то навалился сверху — всем весом. Мои рёбра хрустнули — или показалось, что хрустнули. Боль была такой, что я уже не различал, где реальность, а где бред. Мне заломили руки за спину. Суставы захрустели. Я услышал собственный крик — приглушённый песком и водой, но я кричал. Холодный металл впился в запястья. Я узнал этот холод — он пробирал до костей. Цепи сжимали кожу, врезались в плоть, оставляя кровавые следы. Я чувствовал, какие они тяжёлые — каждая весила больше меня. На ноги надели оковы — по сто килограммов на каждую. Я не мог пошевелить даже пальцем. — Поднимайте! Меня поставили на колени. Ноги подкосились — оковы тянули вниз, в песок. Я устоял, но с трудом. Колени врезались в острые камни, скрытые под водой. Боль прострелила ноги, но я не упал. Я не собирался пасть перед ними так низко. Перед теми кто издеваются над полумертвым человеком... Но из тоже можно понять. Цепи звенели. Я поднял голову. И увидел. Берег был усыпан телами. Они лежали везде — все в крови, в грязи и в чем то белом отдаленно напоминающем морскую пену. Кто-то ещё дышал — я слышал хрипы, чьи-то слабые мольбы о помощи, — но большинство... большинство не двигались. Сотни трупов. Вода набегала на них, окрашиваясь в розовый, красный. Волны несли с собой обрывки одежды, оружие, куски чего-то, что я не хотел рассматривать. Песок впитал кровь, стал липким, тяжёлым, как болотная грязь. В воздухе витал запах крови... Я смотрел на них. На молодых парней с застывшими лицами. Восемьдесят три человека. Или больше. Я не мог сосчитать. Мои глаза отказывались видеть. Сознание отказывалось принимать эту реальность. В центре этого ада, в десяти метрах от меня, лежал восьмихвостый. Огромная туша, которая ещё недавно возвышалась над океаном как гора, сейчас распласталась на берегу, как выброшенный кит. Его тело было изранено — глубокие порезы, рваные раны, следы когтей и клыков. Чакра угасала — я чувствовал это кожей, как умирающее тепло, как последний вздох свечи. Из многочисленных ран текла кровь — чёрная, густая, смешиваясь с песком и водой. Он был ещё жив. Я видел, как поднимается и опускается его грудь. — Смотри, чудовище, — раздался голос за спиной, пропитанный ненавистью. — Смотри на дело своих рук. Кто-то схватил меня за волосы. Пальцы в железных перчатках сжались, дёрнули вверх, заставляя смотреть. Моя голова дёрнулась, шея хрустнула, и я увидел — правителя страны, его лицо было в крови — Ничтожество, мой брат молил чтобы мы не убили девятихвостого он понимал какого это когда хвостатый взял вверх. А ты ничтожно убил его. Я бы убил тебя. Но месть порождает больше мести. Пусть с тобой разбираются в Конохе. — Его голос был полон презрения и ненависти. — Восемьдесят три человека, — сказал он. — Восемьдесят три шиноби Деревни Скрытого Облака. Каждый — лучший из лучших. Каждый — чей-то друг, брат, отец. А ты... — он дёрнул меня за волосы сильнее, — ты их просто... убил. — Это был не я, — прохрипел я. Губы кровоточили, слова выходили с трудом. — Это он... — Мне плевать! — закричал он. Его крик разнёсся по берегу, отразился от скал. — Девятихвостый — это ты! Ты — джинчурики! Ты — чудовище, которое вырвалось из своей клетки и перебило наших людей! И ты будешь отвечать за это! — Монстр! — закричал кто-то из толпы. — Убийца! — Казнить его! — Сжечь! Голоса нарастали, сливались в единый гул. Шиноби Облака окружали меня, сжимали кольцо. Я видел их лица — искажённые гневом, мокрые от слёз. В их глазах была ненависть — безумная ненависть. Они правы. Я — чудовище. Я — монстр. — Восьмихвостый умирает! — крикнули с другой стороны. — Его чакра иссякает! Если он умрёт, мы потеряем нашего джинчурики! — Пусть сдохнет! — ответил кто-то. — Нет! Нужно спасти его! Началась суета. Шиноби бросились к Восьмихвостому, накладывая печати, заливая раны лекарствами. А я стоял на коленях в воде и смотрел на свои руки. Они дрожали. От того, что впервые за долгое время я осознал: это моя вина. Моя. МОЯ... Свет в моих глазах погас. — Я... — начал я, но голос сорвался. — Что? — прорычал капитан. — Что ты скажешь в своё оправдание, тварь? — Я... — я опустил голову. Слёзы смешались с кровью на песке. — Я не хотел. — Он ничего не помнил! — передразнил кто-то. — Слышали? Девятихвостый ничего не помнил! А мы — помним! — Ошейник с печатью! Чтобы чакра не просочилась! Мне надели на шею металлический ошейник. Он был холодным. С рунами, которые жгли кожу, как калёное железо. Печати на нём вспыхнули, и я почувствовал, после печати огня эта печать лишь мелочь. —может я и правда чудовище — пробубнил я себе под нос. И горько усмехнулся. — Взять его под стражу! — приказал капитан. — Под усиленным конвоем — в Коноху! Передать лично Хокаге! Скажите, что Девятихвостый — в цепях. И что он — их проблема! Меня подняли. Цепи волочились по песку, оставляя глубокие борозды. Каждый шаг отдавался болью. Я смотрел на небо. Бесконечно чистое, и бесконечно прекрасное. —Может если я остался в Конец все было бы не так?...