Тени наставления

«Пусть те, кого ты ведёшь, видят твой путь, даже если сами не понимают, куда он ведёт. Настоящая сила в молчаливой заботе.»

Искатель цветов под Кровавым Дождём, Хуа Чэн

Комната Бэй Сюэ была освещена всего тремя масляными лампами — их тусклый, мягкий свет ложился на стены из тёмного дерева, на свитки, разбросанные по столу, на белые подушки у окна. Воздух пах чернилами, холодом и лёгким ароматом соснового воска — она специально заказала такие свечи, чтобы не задохнуться от дворцовых благовоний. На ней было простое ночное одеяние — тонкое, серебристо-голубое, с вышивкой снежных ветвей по манжетам. Волосы она собрала в высокий, но небрежный узел, из которого выбились несколько прядей — обычный признак того, что богиня зимних ветров уже десятый час подряд спорит с цифрами. Бэй Сюэ сидела за низким столом, поджав под себя ноги. Кончик кисти завис над свитком, и она в который раз перечёркивала строку. — Четыре тысячи… Нет, три тысячи… Да вашу же… — она прижала ладонь к виску. — Кто ведёт эти отчёты, первокурсник моей школы? Или стражник, которому дали кисть «ради воспитания»? На полях отчёта казны красовались цифры — и несостыковки, которые действовали ей на нервы: — Расходы на ремонт западных складов: указано 12 300, но в сопроводительном списке материалов — всего на 9 100. — Налоги с уезда Байшань: отчёт чиновника говорит о 15% росте, но поступления — ровно как год назад. Чудеса магии математики. — Поставка зерна в уезд Хуньюнь: 80 мешков ушло из столицы, но 62 дошли до места. 18 мешков испарились, наверное, по дороге осознали свою «божественную сущность». — Потрясающе, — пробормотала она, нацарапывая на полях: «Перепроверить! Узнать, кто курировал поставку. Возможно — уволить, но сначала напугать.» Она вдыхала глубоко, но раздражение всё равно копилось. «Если так пойдёт дальше, к весне у нас будет не казна, а решето. Да, я хотела реформ… но кто-то нагло ворует деньги из казны, в больших суммах абсолютно безнаказанно. Этот император страх потерял или что? Как он не заметил таких дыр, я что ничему его не научила?» Когда она взялась за следующий свиток, в дверь раздался тихий, но чёткий стук: тук-тук-тук. Она не подняла головы. — Войдите, — произнесла она, даже не думая, кто это может быть. Дверь медленно открылась. Се Лянь вошёл тихо, как будто боялся потревожить её мысли. Лампы отбрасывали тени на его лицо, подчёркивая усталость под глазами. — Вы снова взяли всё на себя, — сказал он негромко, словно это была не жалоба, а констатация. Я отложила кисть, медленно потёрла пальцами виски и подняла взгляд на него. — А кто будет? Ты? — я чуть склонила голову, изучая его бледное лицо. — Ты и так на износе, я вижу. Он перешёл ближе, сев напротив, и несколько секунд молча смотрел на моё лицо, как будто пытаясь прочитать в нём больше, чем я говорила словами. — Я… не на износе. Просто много дел, — тихо ответил он, выровняв плечи, будто хотел выглядеть увереннее. — Сынок, у тебя на лице написано: «я ел ночной чай вместо сна», — отмахнулась я, скользнув взглядом по его слегка дрожащим пальцам. Он едва заметно нахмурился, будто не привык, что его слабости так легко читают. Ну, как обычно. — Вам нельзя так говорить со мной, — чуть упрямо произнёс он. Я вздохнула, откинулась назад и чуть приподняла подбородок. — А ты перестань вести себя так, будто титул важнее здоровья, — сказала я ровно, даже мягко. В его глазах что-то дрогнуло. Он выдохнул, будто сбрасывая внутреннее напряжение. — Я пришёл не спорить, — после паузы признал он. — Хорошо, — я чуть усмехнулась краем губ, — тогда спорю только я. Он отвёл взгляд, будто собираясь с духом, потом произнёс: — Вы ведь… оставили меня в столице год назад. Сказали что я уже готов и не нуждаюсь в вас. Я коротко кивнула и ответила: — Да. «Почему он решил об этом поговорить?» — И всё это время… меня не отпускало чувство, что я виноват, — его голос смягчился, стал почти подростковым. Я подняла на него взгляд — холодный, но внимательный. — Глупости, — сказала она просто. — Не спорьте. Вам было тяжело, вам и сейчас тяжело при дворе. И вы ушли, вы ненавидите такие места — его голос стал тихим, но уверенным. Я вздохнула мысленно: «Да, мне было тяжело. Потому что я знала, что идёт засуха, а ты — юный, светлый, и слишком добрый, чтобы пережить её без ран. Да и к тому же, у меня есть и другие дети.» Но вслух: — Я ушла, потому что иначе сломалась бы, — призналась я, опуская глаза на стол. — А ты бы подумал, что это из-за тебя. Я — Небожительница, а не человек. Мне не место среди людей. Он чуть опустил голову, пальцы на мгновение вцепились в край подушки. — Значит… всё-таки из-за меня, — тихо произнёс он. — Се Лянь, нет, — я покачала головой. — Мир не вращается вокруг твоих ошибок. У меня есть свои. Он шевельнул плечами, словно ему стало легче, но не полностью. — Но я хотел, чтобы вы остались, — сказал он так, будто признавался в чем-то очень личном. — Я вернулась, — просто ответила она. — Не так ли? Значит когда уеду — приеду снова. Он улыбнулся так мягко, что ей пришлось отвлечься на свитки, чтобы не смотреть на него слишком внимательно. — Спасибо, — сказал он почти шёпотом. Я посмотрела на него ясным, строгим взглядом. — Что у тебя болит? Давай честно. Он несколько секунд молчал, прежде чем выдавил: — Не болит. Просто… тревожно. Не могу объяснить. «Конечно тревожно… Через год ты вознесёшься и потеряешь всё. Даже себя.» — Тогда объясняй без слов, — произнесла я спокойно. Он поднял на меня глаза — прямые, светлые, открытые. такие же как и у его матери. — Я… боюсь, что сделаю не то. Пальцы бессознательно сжались в кулак и продолжил: — Что разочарую… кого-то. Я выдохнула, примерно ожидая такого ответа, облокотившись на стол и скользнув по нему кончиками пальцев. — Ты уже разочаровал ровно одного человека — Мэй Няньцина, — напомнила я. — Но это делают все, включая Императора. Уголок его губ дрогнул. — Тогда я в хорошей компании, — тихо заметил он. Он на мгновение отвёл взгляд, потом снова вернулся ко мне. — Вы взяли ребёнка. Хун-Эр. — Да. — Почему? — его голос стал осторожнее, будто вопрос касался чего-то большего, чем просто ребёнка. Я не сразу ответила. Сложила кисть, поправила рукава — всё, чтобы выиграть секунду. Не сказать же, что спасла твоего будущего мужа. — Потому что никто другой не сделал бы этого, — сказала она наконец. Мы оба замолчали. Лампа потрескивала, как будто прислушивалась. Се Лянь медленно сглотнул, а затем мягко произнёс: — И… что вы думаете о нём? О Хун-Эре? Я не сразу нашла ответ. В последнее время Се Лянь стал бросать на меня какие-то странные взгляды — слишком долгие, слишком тёплые. Если бы я не знала, что в будущем он будет с Хуа-Чэном, то могла бы подумать, что он испытывает ко мне чувства. Я смотрела на него, на то, как он поджал пальцы, как задумчиво перевёл взгляд на стол. В его лице не было ни высокомерия наследного принца, ни юношеской дерзости, которой иногда грешат молодые боги. Только тишина и осторожность. — Лучше скажи ты, — произнесла я, сама удивляясь спокойствию своего голоса. — Что ты думаешь о нём? О Хун-Эре? Он молчал дольше, чем я ожидала. И в этот момент я снова увидела в нём того мальчика, которого когда-то учила держать меч ровно, а сердце — прямо. Он поднял глаза. — Мне кажется… он из тех, кто падает, но не кричит. Таких ломают быстрее других, — продолжил он. — Но они почему-то всё равно смотрят вверх. Его голос был странно мягким. Я поймала себя на мысли, что слушаю его, как слушают взрослые — затаив дыхание, чтобы не спугнуть. — Он… один из тех, кому очень нужен дом, — сказал он, не отводя взгляда. — Там, где его не будут заставлять быть тем, кем он не хочет быть. Дом. Это слово кольнуло. Я всегда считала себя плохим домом. Слишком холодным. Слишком занятым. Слишком строгим. Но он, похоже, видел иначе. — И если он будет рядом с вами… — он на мгновение запнулся, будто взвешивал каждое последующее слово. — Он сможет вырасти таким, каким сам выберет быть. Я почувствовала, как тепло разлилось под рёбрами. Непривычное тепло. Опасное. — Я думаю… — он выдохнул, — что с вами он в безопасности. Безопасность. Со мной. Я чуть опустила взгляд. Не потому что смутилась. Просто слишком много мыслей вдруг оказалось слишком близко. «Ты говоришь так, будто я всё ещё та, что может кого-то защитить. Будто я не сомневаюсь каждую ночь, правильно ли поступила. Будто я не думаю о том, что Хун-Эр увидит меня через пару лет и поймёт, что его наставница — не идеал, а женщина со слишком холодным сердцем и слишком тяжёлой памятью.» Я ещё долго смотрела на него, не отвечая. Слова застряли где-то глубоко, и вытаскивать их казалось слишком интимным жестом — почти таким, которого я не имела права совершать. Он же сидел спокойно, не торопя меня, лишь слегка наклонив голову, как всегда делал, когда хотел услышать правду, а не вежливую фразу. Тишина между нами была мягкой, тянущейся, как ткань ночи вокруг ламп. — Ты думаешь слишком ясно для своего возраста, — наконец сказала я, потому что молчание становилось уже почти признанием. — Я просто говорю то, что вижу, — ответил он так спокойно, что мне вдруг стало неуютно. Я взяла один из свитков, чтобы спрятать дрожь в пальцах. Да, смешно. Я — дрожу. Перед тем, кого учила держать рукоять меча без тени сомнений. — Се Лянь… — начала я, но замолчала. Он поднял взгляд. Чистый, открытый, без намёка на осуждение. — Да? — тихо спросил он. Иногда мне казалось, что он ещё не понимает, насколько опасным бывает человеческое сердце. Даже божественное. Особенно божественное. — Ты берёшь на себя чужие раны слишком легко, — сказала я. — И чужие судьбы — тоже. Он слегка улыбнулся, так, как улыбаются люди, привыкшие к чужой боли. — А вы? — спросил он тихо. — Разве вы берёте меньше? Я сжала губы. Хороший удар. Точный. Как я и учила, сука! — Я старше, — ответила я. — И мне можно. — Тогда мне даже спрашивать нет никакого смысла, — сказал он просто. Вот так. Вот почему он станет тем, кем станет. Упрямый, светлый, и совершенно непригодный для спокойной жизни. Я отвела взгляд. «Если бы ты знал, сколько раз я хотела уберечь тебя от того, что тебя ждёт… И сколько раз понимала, что это невозможно переписать судьбу смертного или бессмертного. » Он чуть подался вперёд. — Вам тяжело? — спросил он негромко. Этот вопрос прозвучал слишком близко. Слишком прямо. Я вздохнула — тихо, едва слышно. — Мне… достаточно, — ответила я. — Иногда этого хватает. Он кивнул, будто принял это как честность, хотя для меня это было скорее способом не сказать правду. Я закрыла свиток и сложила кисть. Ночь подходила к той стадии, когда усталость начинает давить сильнее, чем мысли. — Тебе нужно спать, — сказала я, наконец находя опору в обычной строгости. — Я вижу, как ты держишься из последних сил. — Я хотел убедиться, что с вами всё в порядке, — ответил он. — Теперь… наверное, могу. Почему-то в этот момент в груди стало чуть легче. Незначительно, но заметно. Я кивнула ему, показывая, что разговор окончен. Он поднялся плавно, как будто каждое движение было частью какого-то невидимого ритуала. Несколько секунд стоял, глядя на меня, будто не хотел уходить слишком быстро. — Спасибо, что выслушали, — сказал он тихо. — Иди, — мягко сказала я. — Не заставляй себя бодрствовать ради меня. Он склонил голову — почти почтительно, почти по-семейному — и направился к двери. Его шаги были лёгкими, но в них чувствовалась усталость. Когда он уже взялся за ручку, я услышала свой голос — кажется, раньше мысли, чем слова: — Се Лянь. Он обернулся. В полумраке ламп его глаза сияли мягким светом, почти серебряным. — Да? Я задержала взгляд на нём чуть дольше, чем следовало. — Береги себя, — сказала я тихо. — Пожалуйста. Он улыбнулся тем редким, очень искренним образом, который появлялся у него только в самые правдивые моменты. — Я постараюсь. Он вышел, аккуратно прикрыв дверь. Тишина вернулась — но теперь она была другой. Немного теплее. Немного тяжелее. И я осталась одна — с документами, ночной лампой и мыслью, что он растёт быстрее, чем мне иногда хотелось бы.

***

Я моргнула несколько раз, тяжело, медленно — так, как моргают люди, пытающиеся понять, где проходит граница между ночью и новым днём. Лампы едва тлели; фитили почти погасли, оставляя в воздухе лёгкий запах сгоревшего масла. За окнами небо уже бледнело — мягко, неуверенно, будто рассвет сам сомневался, стоит ли врываться в эту комнату, переполненную тяжёлой ночной тишиной. Птицы за стенами начали свои писклявые переклички. Слишком бодрые для моего состояния. — Я… просидела всю ночь? — прошептала я, будто боялась услышать подтверждение. Потеребила переносицу, чувствуя под пальцами усталость, как будто камень придавил лоб. — Великолепно. Будем считать это подвигом… или глупостью. Хотя я знала, что ближе к вечеру выберу второе. Я откинулась назад, позволив плечам на мгновение расслабиться. Документы устилали весь стол — свитки, заметки, расчёты, даже несколько моих собственных пометок, сделанных уже практически вслепую. И поверх этого хаоса лежала мысль — тёплая, но тяжёлая, как шерстяное одеяло: Разговор с Се Лянем. Я прокручивала его снова и снова: что сказала, о чём промолчала, что стоило бы сказать иначе. Иногда казалось, что сказала слишком много. Иногда — что почти ничего. Се Лянь… Ты всё ещё ребёнок в душе, каким бы высоким ни стал твой путь. И всё ещё не понимаешь, что тебя ждёт. И слава Небесам — пока не понимаешь. Я только вздохнула, когда дверь скрипнула. Тихо, деликатно — Линь Хуа так всегда входила: будто боялась вторгнуться в пространство, которое может её заморозить. Она вошла с тазом тёплой воды и аккуратно сложенными полотенцами в руках. — Госпожа, доброе утро. Вы уже не проснулись? — спросила она с уважительным поклоном. Я кинула взгляд на стол. После ночи он выглядел так, будто по нему прошли не меньше трёх войск. — А я, по-твоему, похожа на того, кто хотя бы спал? — произнесла я глухо, указав на бумаги. Линь Хуа прикусила губу, чтобы не улыбнуться. Она была слишком воспитанной, чтобы позволить себе комментарий, но я-то её давно знала. — Я принесла воду умыться, госпожа. И ещё… одно сообщение. Сообщение. В такую рань? Я с подозрением прищурилась — обычно утренние новости бывают плохими. — Так рано? — я опустила руки в тёплую воду. Приятное тепло словно обняло кожу и медленно, нехотя стало вытеснять ночную затёкшую боль. — Ну? Где сейчас Лян Чжан, почему он с этим сейчас не разбирается? Линь Хуа неловко переместила вес с ноги на ногу и опустила глаза. Так она делала всегда, когда новость была как минимум странной. — Госпожа… он и молодой господин Хун-Эр… уехали. Я резко выпрямилась, вода брызнула с ладоней обратно в таз. — Куда? — спросила я резче, чем собиралась. — В ваш храм, госпожа. На другом конце столицы. Я моргнула. Один раз. Второй. Потом хмыкнула, не веря собственным ушам. — …Что? И только потом смысл целиком провалился в сознание. — С какой стати они туда поехали? В такую рань ещё! — возмущение поднялось само собой. — Да и в столице я не скажу, чтобы у меня было много поклонников, которые бы жаждали посетить мой храм! Линь Хуа замотала головой: — Я не уверена, госпожа. Но… слышала, как господин Лян Чжан сказал, что он каждое утро туда ездит. А когда он это сказал… молодой господин Хун-Эр захотел поехать с ним. Я застыла. Медленно, почти задумчиво провела ладонью по лицу — как будто могла стереть усталость вместе с этим известием. — Хун… решил посмотреть на мой храм? — слова сами вытекали из меня. — Ему… стало интересно? Странно. Необычно. И в то же время слишком характерно для ребёнка, который впервые увидел мир без страха. «Любопытный. В самом хорошем и самом опасном смысле.» Я выдохнула. — Ну что ж… — пробормотала я. — Пусть смотрит. Хотя бы раз кто-то посетит мой храм добровольно, а не по долгу службы или любопытству придворных. Поднявшись, я отряхнула рукава, чувствуя, как ткань мягко скользит по коже. — Только пусть вернутся целыми, — добавила я себе под нос, уже спокойнее, но с привычным ворчанием. — Я уже воспитала достаточно упрямых мужчин в этой жизни… больше не планирую. Линь Хуа тихо кивнула, всё ещё держа таз обеими руками. А утро, будто дождавшись этого момента, окончательно вступило в свои права — яркое, уверенное, растекающееся по комнате золотистым светом.

***

Дорога обратно тянулась по утреннему городу, уже оживлённому, но ещё не шумному. Лошади переступали уверенно и чуть лениво — как все существа, которых подняли слишком рано. Внутри повозки было прохладно: тонкие стены ещё не успели прогреться солнцем. Хун-Эр сидел ближе к окну, скрестив ноги и уперевшись локтями в подоконник. На нём была простая тёмно-красная курточка с широким воротом, слегка великоватая всего месяц назад — теперь была ему в пору. Его длинные волосы были перехвачены тонкой нитью, но несколько прядей выбились и ложились на щёки. А на правом глазу — чёрная повязка из плотной ткани, аккуратно завязанная на затылке. Повязка скрывала глаз полностью, оставляя его выражение чуть более осторожным, чуть более внимательным. Он смотрел в окно с жадностью ребёнка, который слишком много видел темноты — и теперь старается рассмотреть свет до самой последней крупинки. Лян Чжан сидел напротив, спину держал ровно, воинской выправкой. На нём был дорожный халат глубокого синего цвета, перехваченный ремнём; на плече — плащ, который он снял сразу, как они выехали. Он выглядел уставшим, но сосредоточенным. Хун-Эр всё ещё молчал, хотя Лян Чжан нарочно не торопил его. Мальчик заговорил сам. — Там… было очень спокойно, — произнёс он негромко, не отрывая взгляда от окна. — Но не как… пусто. Теперь в голосе звучало не благоговение, а попытка подобрать правильные слова. Лян Чжан оценивающе взглянул на него. — Это порядок. Храм госпожи всегда такой. Без суеты. Хун-Эр нахмурился, поднимая руку, чтобы поправить повязку — жест, который выдал привычку, неуверенность и осторожность. — Порядок… — повторил он, будто перекатывая слово на языке. — В других храмах… я слышал, бывает… строго. Там люди смотрят, как будто я должен что-то сделать. Или не должен. Но там… никто не смотрел. И всё равно было… правильно. Лян Чжан слегка приподнял бровь. — Это храм богини зимних ветров, а не судей. Ваша матушка не любит, когда перед ней ползают. И не требует, чтобы все вокруг падали ниц. — Он фыркнул. — Хотя многие так делают по привычке. Хун-Эр чуть улыбнулся краешком губ. — Мне там было… спокойно, — сказал он тихо. — Как будто… никто не ожидал, что я… — он замялся, — что я должен казаться правильным. Лян Чжан задумчиво посмотрел на ребёнка. Тот не отводил лица от окна, но пальцы на подоконнике дрожали — едва, но заметно. — Вам не нужно «казаться хорошим и правильным». Ни там, ни здесь, — сказал он суховато. — Вам не стоит забывать о том, что вы теперь ученик Небожительницы зимних ветров. Рука поднятая на вас — поднятая на Богиню. Хун-Эр кивнул — медленно, будто этот ответ нужно было запомнить. Повозка тем временем миновала стражников. Те поклонились, узнав сопровождающего. Хун-Эр снова прилип к окну — и через секунду у него вырвался приглушённый, но явный вздох. — Лян Чжан, смотрите! Там… там повозки! Их много! — он ткнул пальцем, почти носом упершись в стекло. — И ящики… и лошади… и люди! Это… всё к нам? Лян Чжан повернул голову. Ряды повозок действительно занимали половину бокового двора. На ящиках стояли метки торговых домов, некоторые — северные, некоторые — из прибрежных земель. Рабочие распаковывали тюки, разворачивали ткани, пересчитывали содержимое бочек. Пахло деревом, сырой верёвкой, специями, остывшим железом и утренней пылью. — Караван, — сказал Лян Чжан. — Большой. Очень. — Кара… ван… — повторил Хун-Эр, шепча это слово как заклинание. — Готовится к завтрашнему открытию гильдейского рынка, — пояснил Лян Чжан. — Каждый год сюда съезжаются торговцы из разных уездов. Привозят редкости, товары, материалы. — Он прищурился. — Эти, похоже, из северных гор. Вон там — шкуры. А дальше — ящики с инструментами. А вот те, длинные, — с лекарственными кореньями. Хун-Эр слышал, но всё ещё смотрел — широко раскрытым единственным глазом, словно пытался впитать картину до последней детали. — Можно… — голос едва не сорвался, — можно туда пойти? Посмотреть? Только рядом постоять… пожалуйста? Лян Чжан не сразу ответил. Его взгляд был холодным и прямым, когда он произнёс: — Нет. У вас занятия. Голос прозвучал резко. Как удар плоской стороной клинка по столу. Хун-Эр отдёрнул плечи, будто фраза была ледяной. Пальцы на подоконнике сжались. Повисла пауза. Неприятная, плотная. Но через пару секунд Лян Чжан выдохнул и протянул руку — положил ладонь на голову мальчика, осторожно отодвинув выбившуюся прядь. Его пальцы задержались чуть дольше, чем требовал жест. — Если вы быстро справитесь со своими заданиями… — сказал он уже тише, спокойнее, — то мы сходим. Вместе. Я покажу, что там интересно. Плечи Хун-Эра сразу расправились и спросил: — Правда?! — Да. И без хитростей, — добавил Лян Чжан. — Я знаю ваши способности. Мальчик заулыбался — по-детски ярко, искренне. Даже повязка не скрыла того, как свет загорелся в его лице. На вдохе он снова вспомнил: — А… наставница? Она… она пойдёт с нами? Лян Чжан фыркнул так выразительно, что пару воробьёв на крыше вспорхнули. — Ваша матушка? Добровольно выйти куда-то? Чтобы её солнце коснулось раньше полудня? — он покачал головой. — Это нужно записать как чудесный знак эпохи. Хун-Эр удивлённо нахмурился, не понимая сарказма. Лян Чжан добавил, более серьёзно: — И потом… у неё поручение императора. Серьёзное. Она сейчас из комнаты выйдет только в одном случае — если что-то там взорвётся. Хун-Эр хихикнул тихо, пряча рот в рукав. Повозка въехала во внутренний двор. Солнце отражалось в лакированных ставнях, дворники сметали ночную пыль, а в воздухе уже чувствовалась лёгкая суета грядущего большого дня. Хун-Эр смотрел на всё так, будто впервые оказался в живом мире, а не в тени. Лян Чжан же подумал только одно: «Госпожа назвала его своим сыном, но… Ладно. Это уже моя проблема».

***

Обеденное солнце стояло высоко — белое, горячее, неумолимое. Для смертного — приятный полдень. Для неё — яркий прожектор, слишком честно показывающий мир. Бэй Сюэ вышла из покоев, прищурившись, и только подумала: «Пять веков живу — и до сих пор ненавижу полдень. Дайте мне туман и метель обратно, пожалуйста.» Её шаг был уверенным и быстрым, хотя внутри буквально всё кричало: «Перегруз. Переизбыток мыслей. Слишком много людей. Слишком много эмоций. Мне нужен перерыв. Или бой. Последний вариант реалистичнее.» Чёрный тренировочный костюм с серебряными линиями инея облегал фигуру, делая её похожей на живую тень среди сияющего двора. Высокий хвост из белых волос падал ровной линией — как след клинка. Она двигалась быстро, потому что если остановится — начнёт думать. А ей сегодня это было противопоказано. Никакого тумана, никакой мягкости — только ясное, жёсткое солнце. Она ненавидела такие дни. Они слишком напоминали «слишком ясные моменты, когда ничего не отвлекает от реального положения дел». А дела были… ну… такими себе. Она шла на тренировку по одной простой причине: «Бой — единственное, что выключает лишние мысли у Небожительницы с пятью веками опыта. Не чай. Не мантры. Не прогулки. Бой.» Потому что в бою она — ровно то, чем является без масок и обязанностей. Потому что в бою нет того, что она ненавидит — «эмоциональных разговоров». А ещё потому что однажды, двести сорок три года назад, она пережила такую бойню на северных пустошах, что с тех пор любое сражение казалось ей детским спектаклем. Тогда она ещё уже была богиней, только смертные об этом не знали, — была командиром отрядов Фэнцюэ: сорок восемь дней обороны, непрерывный снег, демонические племена Юйчжи. Солдаты падали, земля краснела — а она всё считала ходы, как шахматист. Flashback После северной войны имя Бэй Сюэ впервые дошло до Небесной столицы. Она не стремилась к признанию, но победа была слишком громкой: сорок восемь дней обороны, непрерывный снег, Юйчжи, несколько тысяч жертв. Там, где должны были погибнуть все, она удержала линию. И чем дольше она стояла среди развалин форта, тем яснее понимала: Небеса придут. И они пришли. Цзюнь У спустился на поле боя без свиты и без предупреждения. Он не нуждался в том и другом. Даже снег вокруг него вёл себя иначе, будто понимал, что для этого существа нет преград. Он остановился прямо перед ней и спокойно сказал: — С сегодняшнего дня вы служите под моим знаменем. «Сколько пафоса для этого старика» Это не было приказом — это было распределением ресурса. Так он относился ко всем богам войны. Буря? Удача? Молнии? Он возьмёт всё, что хочет. Но Бэй Сюэ вовсе не была бурей в его системе. Во всяком случае — не официально. За день до его прибытия она провернула то, что боги войны считают недостойным, а боги литературы называют «разумным». Она пришла в отдел природных ведомств — самый тихий уголок Небесной канцелярии — и подала прошение о временном назначении полевым хранителем сезонных аномалий. Низшая должность, практически клерк. Да, абсурдно. Но божественные обязанности фиксируются письменно, и пока приказ не закрыт, любое вмешательство другого ведомства является нарушением вертикали управления. Цзюнь У, конечно, не читает такие бумаги. Он вообще редко касается документации — это делают за него боги литературы. И именно это спасло ей жизнь. Когда он поднял руку, желая призвать Кангу, вокруг её шеи действительно мелькнули первые чёрные полосы — призрачные метки, которые должны были сомкнуться в воротник. Он только подумал — и наказание почти возникло. Только «почти». Бэй Сюэ в этот момент одним движением открыла свиток с красной печатью отдела природы. Для смертных это выглядело бы как простой документ. Но небесная система распознала статус: она — не бог войны, не командир, не свободный небожитель. Она — действующий чиновник другого ведомства. На задании. И это значит, что Канга не может быть применена без: отчёта о нарушении, двух свидетелей, одобрения Министра природного восточного сектора. Цзюнь У остановился. Канга дрожала у неё на шее, не исчезая, но и не проявляясь полностью. Ему нужно было лишь приказать… но приказ не выполнялся. Он понял, что сейчас он нарушит свой же порядок. Военная ветвь не имеет права наказывать чиновников природного ведомства за отсутствие подчинения. Это не преступление. Это административный конфликт. И такие вещи решаются через канцелярию — а не Кангу. Тогда из-за стены показались двое мелких небожителей — испуганные, но официально назначенные свидетели её назначения. Они принесли ей копии документов. Нелепые, лишние, но законные. Их присутствие делало попытку Цзюнь У применить Кангу формальным преступлением. — Ты хитра, — сказал он наконец, опуская руку. Она не улыбнулась и спокойно произнесла: — Я соблюдаю процедуру. Он ушёл так же молча, как пришёл. Не потому, что передумал — а потому что порвать небесную бюрократию значит порвать сам фундамент его же власти. Даже для Императора. Даже для него. Канга так и не сомкнулась. А Бэй Сюэ поняла главное: в Небесной столице побеждает не тот, у кого сила, а тот, кто знает, под чьим ведомством он числится в данный момент. Конец Flashback Генерал Цзюнь Лан ждал в центре площадки. Жаркое солнце скользило по его коже, по тёмным глубоким татуировкам — как будто по поверхностям старых военных свитков. Он стоял босиком на нагретом камне, плечи расслаблены, взгляд внимательный. Он посмотрел на неё и сразу считал состояние: — Госпожа, — хрипловато произнёс он. — Вы сегодня идёте так, будто собираетесь убить кого-то. Предпочтительно — меня? — Зависит от того, насколько будешь болтать, — бросила она, проходя мимо. Он усмехнулся и спросил: — Значит, день тяжёлый? — День, я бы сказала годы? — она скосила на него ледяной взгляд. — Генерал, я живу пять веков. День — понятие относительное. Он тихо рассмеялся, и она, не желая того, почувствовала, что у неё чуть теплеет настроение. Совсем чуть-чуть. Настолько, что никто бы и не заметил. — Но почему тренировка сейчас? — спросил он, наблюдая, как она проверяет вес меча. — Я считал, что вы прибыли в столицу отдохнуть. — Генерал, — сказала она, наклоняя голову, — когда слишком много думаешь, мозг начинает перегреваться. А в моём возрасте перегревы — это роскошь, которую я себе позволять не хочу. — Значит, решили остудиться? — Решила выбить мысли, — поправила она. — И желательно — об твою рёберную клетку. Он рассмеялся громче. — Мне доводилось слышать… — начал он. Она уже закатила глаза и сказала: — О, нет. Только не очередные слухи. — …что ваш ум холоднее трёх зимних штормов, красота — причина половины сердечных приступов на Севере, а сила — то, о чём не говорят вслух, потому что лучше не навлекать на себя лишнее внимание судьбы. Она моргнула и подумала про себя: «Заняться нечем им или что…» — Ненавижу поэтичных мужчин. Они всегда причиняют неприятности. — Стоит ли это расценивать как вам нравятся солдаты? — усмехнулся он. — Солдаты мне тоже не нравятся, но они хотя бы понятные. Он кивнул и спросил: — Значит, бой? Она шагнула ближе, поднимая меч. — Генерал, — сказала она спокойно, — если я прямо сейчас не начну двигаться, то начну думать. А думать мне надоест гораздо быстрее, чем вы успеете пожалеть. Он тихо выдохнул, улыбаясь одними уголками губ. — Тогда… — сказал он, заняв позицию и продолжил: — …начинаем. Она резко, холодно, уверенно заняла стойку. И внутри неё стало тихо. Холодно-тихо. Так, как она любила. — Начинай бой, — сказала она. Генерал склонил голову и произнёс: — С удовольствием. Но хочу кое-что напомнить вам. Он слегка наклонил голову: — Без магии. Без небесных техник. Только тело. — И сарказм, — заметила она. — Это моя базовая стихия. — Я принимаю. Они ударили одновременно. Деревянные мечи столкнулись, и звук был такой, будто ударили тонкие куски льда друг о друга — звонкий, хлёсткий, быстрый. Генерал атаковал мощно и резко. Бэй Сюэ двигалась иначе — тихо, экономно, почти лениво. Но в каждом её шаге было пять веков опыта. Она не прыгала, не кидалась — просто смещалась ровно настолько, чтобы его удар прошёл в пустоту. И при этом умудрялась комментировать: — Слишком широкая дуга, генерал. Что это было? Попытка меня впечатлить? — Пытаюсь, госпожа, но вы — сложная публика. — Наконец-то кто-то это понял. Он хмыкнул и добавил скорости. Она — точности. Её стиль был ледяным и спокойным… пока он не попытался загнать её в угол. Тогда она вдруг ускорилась — как ветер, меняющий направление. — Вот, — сказал он, отбивая удар. — Это уже больше похоже на ту легенду, что о вас рассказывают. — Про ту, где я заморозила демона и его лошадь? — Нет. Про ту, где вы заморозили весь отряд, который спорил с вами. Она щёлкнула языком и ответила: — Один раз послала их «остыть» — и всё, уже легенда. Они снова сошлись. На этот раз она ударила первой — низко, быстро, почти невидимо. Он успел отразить, но только потому что ждал подвоха. Она улыбнулась — тонко, опасно. Хун-Эр изначально шёл в тени Лян Чжана — маленький, худой, тихий. Он держался вроде бы ровно, но пальцы всё время цепляли край рукава — так, будто проверяли, что ткань никуда не исчезла. Ему всё ещё было непривычно, что кто-то рядом не кричит, не толкает, не приказывает. Просто идёт. Он слушал шаги Лян Чжана и повторял их в том же ритме — чтобы не отставать, чтобы не мешать, чтобы никто не сказал: «Отойди, ты мешаешь». Но когда они обошли поворот, Хун-Эр заметил движение на площадке — и замер так резко, что Лян Чжан едва не столкнулся с ним. В центре тренировочного двора, под ярким солнцем, дрались два человека. Один — огромный, татуированный генерал. Другой — его наставница. Бэй Сюэ. Почему она дерётся? Зачем? Её бьют? Она не должна… Она же… она ведь… Он не знал, почему его сердце так схватило изнутри. Не понимал сам себя, но в груди что-то сжалось — маленькое, горячее, болезненное. Не надо… Пожалуйста… Не надо делать ей больно… Он не знал, что так можно — переживать за кого-то. За богиню. За кого-то, кто ему ничего не должен, но он хотел, чтобы она была в порядке. Потому что она первая не посмотрела на него как на «монстра». Первая сказала не «молчи», «ешь медленно, обожжёшься». Не «почему ты ничего не умеешь», а «у тебя будет время выучить». Не «иди», а «подойди». И теперь кто-то огромный и покрытый татуировками размахивал мечом рядом с ней. Его пальцы сильнее вцепились в рукав Лян Чжана. Ему хотелось сказать: «Стойте. Остановите. Не надо», но язык будто кто-то прибил к нёбу. Мальчик сглотнул. Всё внутри него вибрировало. Он даже не знал, кому молится — небесам, ветру, самой Бэй Сюэ. Когда генерал сделал удар сбоку, а Бэй Сюэ отклонилась — красиво, точно — Хун-Эр будто выдохнул, но следующий миг был хуже. Генерал резко сменил тактику, подхватил момент возврата — и деревянный меч чиркнул её по плечу, оставляя длинный красный след. Хун-Эр дёрнулся так сильно, что чуть не упал вперёд. — Она… он… она ранена! — выдохнул он слишком громко, почти пискливо, так, что его собственные уши заболели. Лян Чжан поставил руку ему на плечо — спокойно, почти лениво. — Это не рана для Небожителей, — сказал он ровно. — Это досада, кажется она действительно разленилась. Но мальчик уже ничего не слышал. Потому что его мысли разорвались в разные стороны: Он её ударил… Он её ударил. Он СМЕЛ её ударить. Она… она же худая… она… она же… Он хотел закрыть глаза, но не смог. Хотел отвернуться, но страх был сильнее любопытства. «Она упадёт. Она упадёт. Она точно упадёт…» Сердце так билось, что ему казалось, будто его услышит весь двор. Он видел кровь? Нет. Но красная линия на её коже казалась ему ужасно яркой. Он сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Органы внутри будто холодели и жарились одновременно. Пусть она не злится. Пусть она не плачет. Пусть… пусть всё будет как обычно. (хотя он ни разу не видел её «как обычно», но ему казалось, что знает) Он уже видел, как сильных людей ломают. Как взрослых, которые казались несокрушимыми, падали. И он боялся снова. Боялся этого момента, когда кто-то, кто ему важен, упадёт — а он ничего не сможет сделать. Она подняла меч и сказала: — Ты меня ударил. Генерал напрягся. Хун-Эр задержал дыхание, а Лян Чжан тихо выдохнул: — Началось. Хун-Эр хотел спросить: «Что началось?» Но в этот момент всё внутри замолчало. Бэй Сюэ улыбнулась. — Наконец-то ты начинаешь бой. И даже Хун-Эр, маленький, испуганный, затаивший дыхание мальчик… …почувствовал, как по двору прошёл холодок, хотя солнце стояло в зените. Бэй Сюэ делает шаг вперёд. Точный. Короткий. Расстояние — ровно на полступни, чтобы изменить угол атаки и сбить генералу привычную дистанцию. Цзюнь Лан реагирует сразу: меняет хват, поднимает меч чуть выше уровня плеч, смещает центр тяжести назад — на правую ногу. Именно туда, куда нужно, если ожидаешь удар сверху или сбоку, но удар следует не оттуда. Бэй Сюэ идёт низко. Она сгибает колени сильнее, корпус опускает буквально на пару сантиметров — но этого достаточно, чтобы изменить линию движения. Меч уходит в диагональ снизу-вверх, цель — область под локтем, где защита обычно слабее. Генерал едва успевает повернуть запястье. Он ставит блок под неправильным для него углом — ему неудобно. Деревянные лезвия сталкиваются, и отдача уходит в его локоть. Он делает шаг назад левой ногой — вынужденно, чтобы не потерять устойчивость. — Вы… ускорились, — выдыхает он. Бэй Сюэ выпрямляется, не отходя ни на шаг. Она переносит вес на переднюю ногу, чуть разворачивает корпус влево, фиксируя дистанцию. Меч в её руке остаётся неподвижным — линия атаки готова. — Это я наконец проснулась, — отвечает она. В её голосе есть короткая нота удовольствия — быстрая, почти незаметная. Она делает следующий шаг — снова маленький, почти лишённый звука — и снова меняет угол, заставляя генерала корректировать стойку. Он поднимает меч выше. Она смещается ниже. Он пытается перехватить инициативу. Она уже рассчитала, куда он поставит ногу. И снова двигается первой. Бэй Сюэ смещает корпус вперёд и вправо, делая полукруг. Движение — короткое, контролируемое, без лишнего шага: она перемещает вес с правой ноги на левую, чтобы получить оптимальную линию атаки. Генерал разворачивает плечи, перенося вес на переднюю ногу — он собирается давить силой. Она — нет. Бэй Сюэ делает ложный взмах — движение короткое, не на полную силу, но достаточное, чтобы заставить Цзюнь Лана поднять защиту выше. Он поднимает, она сразу уходит вниз. Корпус наклонён вперёд, левая рука уводит меч под углом в сорок пять градусов — удар идёт по нижней дуге, нацеленной в его колено. Генерал реагирует быстро: он отводит ногу назад, одновременно поворачивая корпус. Блок он ставит боковой — запястье развёрнуто наружу, плечо закрывает подбородок. Отдача проходит по всей его руке, и он двигается назад, чтобы сбросить давление. Бэй Сюэ не преследует. Она ждёт. Пять десятков лет тренировок делают паузу такой же частью атаки, как и шаг вперёд. Цзюнь Лан понимает это и меняет стратегию: теперь он идёт первым. Он сокращает дистанцию — два быстрых шага, почти без пауз между ними. Меч поднимается вертикально, затем идёт сверху вниз, прямой линией. Она не уходит в сторону — слишком большой разрыв по высоте. Она принимает удар. Её меч ставится под углом, не перпендикулярно. Так она сохраняет энергию. Лезвия скользят, и она уводит удар вправо, параллельно своему плечу. Плечи у неё расслаблены. Колени пружинят. Дыхание ровное. Она видит, что генерал потерял мгновение равновесия — слишком сильный замах и атакует. Удар идёт в центр корпуса, но не силой — скоростью. Короткий толчок вперёд, почти рывок. Запястье фиксировано, локоть поджат, линия удара прямая. Генерал едва успевает блокировать — он ставит меч горизонтально, двумя руками, чтобы погасить инерцию. Шаг назад, корпус вниз, смена стойки. Он пытается перехватить её меч. Она разворачивает кисть, освобождая лезвие, и уходит влево, под его рукой. Теперь она сбоку. Это опасная позиция для него, поэтому он резко поворачивается — слишком резко — и на мгновение открывает правое плечо. Она бьёт туда — коротко, точно, без замаха. Цель — вывести его из равновесия, не ранить. Его нога уходит назад. Он делает вынужденный шаг, чтобы не упасть. — Вы начали всерьёз, — выдыхает он. — Ты уже это говорил и потом, это ведь ты ударил первым, — отвечает она спокойно. Она поднимает меч. Линия атаки идеальная. Он поднимает свой — но поздно. Она делает финальный шаг, атакуя снизу. Меч проходит по диагонали. Генерал ставит блок — но не в центре, а выше, чем нужно. Он не успевает сместить запястье. И удар Бэй Сюэ касается его рёбер — звонко, жёстко, достаточно, чтобы обозначить: попадание. Цзюнь Лан выдыхает и опускает меч. — Очевидное поражение, — спокойно произносит он. Она отводит меч в сторону, не меняя дыхания и говорит: — Ты держался лучше, чем в прошлый раз. — В прошлый раз вы не были в настроении и это было 4 года назад, — отвечает он. Она слегка приподнимает бровь: — А сегодня — была. Бэй Сюэ поднимает голову и замечает их обоих. Лян Чжаня и Хун-Эра. Генерал отходит в сторону, разминая кисти рук, а она остаётся стоять, держа меч свободно в руке. Белые волосы в хвосте слегка растрёпаны. Красная полоса на плече почти исчезла. Лицо спокойное — как будто она только что не дралась, а обдумывала очередную статистику казны. Но когда её взгляд на секунду фиксируется на Хун-Эре… Он вздрагивает. Она увидела его тревогу. Она прочитала его состояние быстрее, чем он сам. И что ещё хуже (или лучше?) — она не отвернулась от него. Она делает шаг к нему — короткий, устойчивый. Это жест, который она с гордостью бы назвала — «я сама сократила расстояние, потому что ты боишься делать это». Она наклоняется — не полностью, не матерински. Столько, чтобы их взгляды совпали по высоте. — Если бы я действительно была в опасности, — говорит она ровно, — генерал лежал бы на земле через три секунды. — П-правда? — спрашивает он еле слышно. Она кивает и отвечает: — Правда. Хун-Эр закрывает глаза — всего на мгновение. Но достаточно, чтобы выпустить воздух, который держал с самого начала боя. Он прижимает руку к груди — проверяет, что сердце не выпрыгнуло, что оно всё ещё там. И внутри него вырастает чувство, которое он почти не узнаёт: Безопасность. Такая тихая, что её можно было бы испугаться ещё сильнее, если бы она не была такой… тёплой. — Ваши навыки не заржавели за эти века, — сказал Лян Чжан. — Заткнись, — сказала в лёгкой манере Небожительница и встала во весь рост. Она потрепала мальчика по голове и добавила: — Как прошло утро? Ты сегодня не завтракал со мной. — Я и Лян Чжан поехали сегодня в ваш храм, — ответил он и добавил: — Там было очень холодно…и красиво. — Я рада, что тебе понравилось. Тебе нужно идти на занятия, — сказала она и посмотрела на своего помощника и тот кивнул. — Я хотел бы спросить…- сказал Хун-Эра и замолчал, замявшись. Тогда Лян Чжан положил руку на его плечо и дал ему немного уверенности. — Могу ли я пойти завтра на большой рынок? Во внутренний двор прибыл большой торговый караван и я хотел посмотреть. Она повернула голову в сторону уходящего генерала и подумала: «Надо как-то ещё раз вытащить его на тренировку, а то совсем размяк». — Ты можешь пойти, однако с двумя условиями. Первое: тебя будет сопровождать тот, кого я назначу; второе: ты будешь взаимодействовать с другими детьми внутреннего двора, — ответила она, хотя понимала что это немного жестоко по отношению к нему. Ведь его недавно избивали и называли чудовищем. А теперь он проводит время во внутреннем дворе, колыбели аристократии королевства Сяньлэ. Хун-Эр немного поник, а потом резко поднял голову и с огнём в глазах сказал: — Хорошо, но тогда у меня тоже условие. Вы пойдёте со мной. Лян Чжан тихо засмеялся прикрыв рот рукой, а Бэй Сюэ удивилась, но ответила: — Хорошо. После завтрака мы отправимся. Хун-Эр улыбнулся смотря на своего наставника.