Под персиковыми ветвями

«Даже ребёнок способен различить истинное от ложного, и каждая нить, что ткут руками, имеет своё имя. Тот, кто видит правду и не отводит взгляд — носит свет там, где тьма правит.»

Наследный принц Сяньлэ, Се Лянь

Внутренний двор каравана был словно живая река. Под бамбуковыми навесами скопились свёртки шёлка, резные ларцы, мешки с сушёными травами и коробки с благовониями. Воздух вибрировал от ароматов: томлёный мёд, горячая ткань, древесный дым и пыль дорог. Слуги в серых кафтанах быстро перемещались между рядами, порой поглядывая на Хун-Эра — мальчика в небесно-голубом одеянии, с красной лентой в волосах и взглядом, который был слишком взрослым для его возраста. Лян Чжан шёл позади него — высокий, статный, с прямой осанкой, в тёмно-синем с серебряным швом. На поясе покачивался меч. — Если увидишь что-то подозрительное — не говори вслух, — бормотал он. — Мне хотелось бы хоть раз пройти через рынок спокойно — Я постараюсь, — честно ответил Хун, а потом усмехнулся и посмотрев на своего учителя улыбнулся произнёс: — Но обещать не могу. Лян Чжан прикрыл глаза и сказал: — Так и знал… Они подошли к месту, где располагались товары из ткани. Хун-Эра посмотрел на них и подумал, что мог бы купить какие-то ткани для наставницы. Ведь когда император назначил её ответственной за какое-то важное дело, то у неё не было времени на себя и мальчик подумал, что мог бы выбрать ей ткани для одежд. Да и наставница сама дала ему деньги, чтобы он распоряжался ими как пожелает. У стола с тканями царила демонстративная аккуратность. Торговец — мужчина в кремовом халате, с чёрной лентой в волосах и ухоженной бородой — разложил свёртки так ровно, будто боялся, что нитка упадёт не на то место. Он говорил медленно, густым голосом, словно собирался пленить каждого словом. — Маленький господин, взгляните. Южный шёлк, узор «ветры ранней весны». Работа мастеров, что славятся мягкостью руки и чистотой нити. Хун-Эр наклонился над тканью. Одежда его тихо шуршала, когда он протянул руку. Пальцы коснулись лишь середины — лёгким, воздушным движением. Он смотрел одним своим глазом, не мигая, как будто слушал ткань. — Узор красивый, — сказал он. — Очень. Даже слишком… ровный. Торговец улыбнулся: — Разумеется! Лучшие мастера… — …которые никогда не ведут линию на выдохе, — сказал Хун слегка ткнул в место, где нить делала едва заметный скачок: — А здесь линия дрогнула. Человек либо устал… либо боялся, что его увидят. Слуги поблизости замерли, будто ветер стих. Торговец нахмурился: — Что ты имеешь ввиду? Хун ответил: — Что это не работа мастера. Это работа ученика или того, кому не разрешают ставить свою печать. И, возможно… Он чуть повернул свёрток к свету, продолжил: — Нити от двух разных ткацких домов. Это видно по блеску: одна нить напитана маслом чайных листьев, другая — рисовой пудрой. Лян Чжан тихо выдохнул: — Ты где этому научился? — Наставница научила, когда выбирала мне ткани для одежды. У торговца дрогнул глаз. Он попытался улыбнуться, но мышцы лица предали его. — Мальчишка… ты слишком много видишь для своего роста… Хун спокойно: — А вы слишком мало для своего возраста. Толпа тихо хмыкнула. Кто-то прикрыл рот, чтобы не засмеяться. Лицо торговца перекосило. Злость была настоящей — не мелкой, а той, что рождается, когда вскрыли тайну, копившуюся годами. — Ты портишь мне торговлю! — сорвался он. — Ты знаешь, сколько я вёз этот товар?! Ты знаешь, что такое потеря имени в караване?! Хун-Эр чуть склонил голову набок: — Но вы его потеряли раньше, когда решили выдавать ученическую работу за мастерскую. Это была простая констатация факта, хоть мальчик и понимал что не стоило с ним разговаривать и от этого не будет никакого толку, однако он подумал мог бы стать полезным если бы использовал то чему его научили для избежания проблем с некачественным товаром. Наставница говорила, что все эти товары предназначены для знати и их удовольствия, и что она лично в ответе за этот караван, который пустила во внутренний двор и его безопасность. Если выяснится что тут продают подделки, это могло положить тень на репутацию наставницы, а Хун-Эра отказывался это принимать. Торговец шагнул вперёд. Резко, зло. Его рука поднялась, сжатая в кулак и планируя ударить мальчишку. Хун-Эра даже не дрогнул и смотрел на мужчину, сказал: — Если ударите, ткань упадёт, а она и так слишком хрупкая. Испортится так, что подделку не продашь. Это прозвучало почти мягко — но угодило в самое сердце. Толпа вздрогнула. Кулак так и не ударил Хун-Эра, потому что Лян Чжан перехватил его раньше, чем воздух успел колыхнуться. Стальной хваткой сжав запястье нападающего, Лян Чжан смотрел прямо в его глаза. — Ты решил ударить ребёнка? — произнёс Лян Чжан спокойно. — Да ещё ребёнка благородной крови? Торговец дёрнулся пытаясь высвободится, но рука была зажата намертво. Лян Чжан наклонился ближе. Голос его стал тихим, но тяжёлым: — Он сын Бэй Сюэ. Шёпот, как лёгкий дождь: — «Бэй Сюэ…» — «Белая Тень Севера…» — «Ледяная бессмертная…» — «Жрица зимних ветров…» Лян Чжан добавил: — Та, чьё имя произносят только с поклоном. Та, что видит истину там, где люди видят снег. Ты ведь знаешь это имя, ведь судя по твоему лицу ты из севера. Он отпустил руку. Торговец упал на колени перед Хун-Эрой. — Простите… маленький господин… прошу… молю… я… я… ослеп… сердце помутилось… Толпа наблюдала за всей этой сценой с ужасом и жалостью. Кто-то даже склонял головы. Хун смотрел спокойно, ровно, как будто решал простую задачу. — Ты понимаешь, что сделал? - спросил мальчик. — Д-да, — дрожал торговец. — Я готов к любому наказанию… к любому… Хун повернулся к Лян Чжану: — Какие наказания обычно дают за подделку? — Лишают права торговать, — ответил тот. — На год или дольше. Иногда — навсегда. За оскорбления дворянина - двадцать ударов плетью, если оскорбить сына Небожителя... Торговец побелел, а в толпе начались перешёптывания со страхом и ужасом. Хун-Эр тихо выдохнул и подумал что это невероятно бесполезная затея избивать мужчину, поэтому сказал: — Тогда я выбираю другое наказание. Толпа напряглась. — Какое? — прошептал Лян Чжан. Торговец всё ещё стоял на коленях, а лоб его был прижат к каменным плитам, словно он боялся поднять взгляд — не на Хун-Эра, а на Небо, которое наблюдало через мальчика. Хун медленно выдохнул и мягко, но твёрдо сказал: — Приведи ученика, который ткал ткань. Торговец дёрнулся, будто от удара. — Пр-прямо сейчас? — Да, — кивнул Хун. — Если работа его рук, пусть отвечает за неё. Торговец вскочил неловко, поклонился в спешке и почти побежал к дальним тюкам. Толпа расступалась, как вода. Лян Чжан скрестил руки: — Скажи честно, ты знаешь, что делаешь? Или просто так издеваешься над мужиком? Хун чуть задумался и шёпотом ответил: — Знаю. — Звучит пугающе по-взрослому. Хун пожал плечами: — Я просто не хочу, чтобы он стал похож на этого дурака. Через минуту торговец вернулся — таща за собой юношу лет пятнадцати. Тот был худощав, с неровно подстриженной чёлкой, в сером рабочем халате и с покрасневшими от стыда ушами. В руках он всё ещё держал моток нитей — видно, вырванный прямо из рабочего мешка. Парень опустился на колени, но не так тяжело, как его мастер — ровнее, сдержаннее. — Имя? — спросил Хун. Юноша поднял глаза. В них — грусть и страх. — Чэнь Му. Хун кивнул и спросил: — Ты ткал эту ткань? — Да, маленький господин, — честно ответил он. — Но я… я не знал, что мастер будет выдавать её за работу южной мастерской… Мне приказали молчать. — Ты молчал? — уточнил Хун. — Да. — Потому что боялся наказания? — Да. Хун встал ровнее, слегка выпрямив плечи. Ветер чуть шевельнул красную ленту в его волосах — будто подчеркнул момент. — Тогда слушай моё решение, Чэнь Му. Парень вскинул взгляд. Толпа замерла, а Хун говорил спокойно, отчётливо — так говорят те, кто знает, что за их словами последует действие: — Ты будешь получать двадцать процентов от продажи всех тканей, которые ткёшь. Пауза и он добавил: — Каждый труд должен быть оплачен. Юноша побледнел, потом покраснел — словно в нём вспыхнуло сразу сто эмоций. — Д-двадцать процентов?.. Я?.. Но… я всего лишь… — Ткач, — перебил Хун, показал пальцем на ткань и добавил: — Эта работа хороша, несмотря на ошибки, а хорошая работа должна знать своё имя. Толпа одобрительно зашепталась. У кого-то даже блеснули глаза — будто они впервые видели справедливость в живом виде. Хун продолжил — теперь холоднее: — Но если вы снова солжёшь, скрыв авторство или попытавшись обмануть покупателя… Он повернулся к Лян Чжану и спросил: — Как карают мастеров за ложь покупателям? Лян Чжан не колебался: — Двадцать ударов плетью, запрет на въезд во внутренний двор и торговлю в течении года. Юноша вздрогнул, а мастер — рухнул обратно на колени, произнёс: — М-маленький господин… прошу… умоляю… не кнут… — Ты боишься? — мягко спросил Хун. — Да… очень… — торговец трясся. Хун наклонил голову и произнёс на ухо: — Тогда не лги, иначе поплатишься ещё сильнее. Юноша Чэнь Му поднялся с колен, поклонился Хун-Эру так низко, что коснулся лбом собственной руки. — Я буду честен, молодой господин. Я клянусь. — Хорошо, — сказал Хун. — Тогда возвращайтесь к торговле. Мастер, всё ещё дрожа, утащил ученика обратно к тюкам, но теперь они шли иначе: один — виновато, другой — прямо, с поднятой головой. Лян Чжан посмотрел на Хуна с легкой усмешкой: — Кто бы мог подумать, что ты за месяц так изменишься. Он коснулся плеча мальчика и продолжил: — Не слишком ли по взрослому для твоего возраста? Хун пожал плечами: — Если бы я молчал — на наставницу упала бы тень среди знати. Лян хмыкнул: — Напоминаешь мне одного человека. Очень опасного и невероятно доброго. Он не удержался от улыбки и добавил: — И точно так же любившего оставлять людей в долгу. Хун тихо усмехнулся: — Я просто хотел поступить правильно. Толпа постепенно отступала, но никто не уходил полностью — все глазели на мальчика и высокого воина так, словно перед ними прошёл редкий странник. Хун-Эр шёл спокойно, но пальцы его чуть сжались в рукаве: он не любил лишнего внимания. Его одежда — небесно-голубой шёлк — слегка колыхалась при каждом шаге, а красная лента в его волосах поблёскивала на солнце, будто капля лака. Позади него шёл Лян Чжан — высокий, крепкий, с открытым и прямым лицом, которое редко умело скрывать мысли. Его тёмно-синяя одежда с серебряными стежками была практичной, но аккуратной — как и сам Лян. — Ну что ж, — вздохнул он, — теперь они будут рассказывать, что ты умеешь различать шёлк лучше старших мастеров. Он грозно свёл брови, но в голосе звучала усталая забота: — Хотел бы я знать, как мне потом объяснять твоё «просто посмотрел». Хун тихо ответил: — Я ведь действительно просто посмотрел. — Вот в этом и беда, — пробормотал Лян. — Ты говоришь такие вещи, будто ничего особенного не произошло. Шёпоты тянулись за ними, как дорожная пыль: — «Сын Белой Тени…» — «Наставница сама выйдет за ним…» — «Такой маленький, а слова — острые…» Хун сдержанно вздохнул — не от обиды, а скорее от усталости. Путь привёл их к высокой арке. Здесь воздух стал прохладнее, а шум каравана стих. И у самой арки стояла женщина. Она была в белом одеянии с тонкой серебряной вышивкой по подолу — простая одежда, но казалась торжественной благодаря тому, как она держалась. Волосы, перекинутые через плечо, были светлыми, словно выгорели от северных ветров. В её глазах было спокойствие, в котором таилось и тепло, и сила. Но когда она увидела Хуна — её выражение смягчилось. — Хун, — произнесла она негромко. — Ты заставил внутренний двор говорить больше, чем рынок на праздники. Хун смутился: — Я… не хотел, наставница. Она коснулась его плеча — мягко, но уверенно: — Ты сделал то, что считал правильным. Этого достаточно. Чуть позади неё стоял юноша в одежде благородного белого и золотого цвета — аккуратный ворот, рукава широкие, но не броские. Его взгляд был прямой, но робкий. Он всё ещё держался так, будто боялся лишним жестом потревожить воздух вокруг. Увидев Хуна, он сделал лёгкий поклон: — Дэди. Рад, что вы в порядке. Хун наклонил голову: — Моё почтение вам, принц Саньлэ, Се Лянь. Се Лян заметно смутился и поспешно махнул рукой: — Не столь строго, прошу тебя. Ты - сын моей наставницы, значит теперь мы братья. Тем более, я же просил — просто Се-гунцзы, без громких титулов. И… можно чуть тише. Лян не удержался от хмыканья, а Бэй Сюэ взглянула на принца внимательнее: — Ши хай, вы пришли лично? Это большая честь. Принц смутился ещё больше: — Я… хотел удостовериться, что с Хун-Эром всё хорошо. Всё-таки я давно его не видел из-за дел в городе. И… если позволено… Он взглянул на мальчика и добавил уже мягче: — Хотел бы поговорить с ним. Если вы позволите наставница. Хун спросил осторожно: — А о чём вы хотите говорить, Се-гунцзы? — Просто… спокойно поговорить. Хотел поговорить с тобой перед отъездом. Бэй Сюэ слегка улыбнулась: — Честность — редкая добродетель. Её стоит уважать и поощерять. Слуги у арки переглядывались: — «Принц так с ним говорит… как с равным…» — «Посмотрите, как Бэй Сюэ смотрит на мальчика…» — «Что же он за ребёнок?..» Хун тихо выдохнул: — Наставница… мне неудобно, что все смотрят. Она наклонилась к нему ближе, говоря спокойно: — Кто идёт по прямой дороге — не прячется от взглядов. Люди смотрят не на тебя, Хун, а на то что ты сделал. Принц сделал шаг вперёд и протянул руку — осторожно, будто боялся показать нетерпение: — Я знаю место под персиковыми деревьями. Обещаю, что верну вам ученика до обеда. Бэй Сюэ кивнула и произнесла: — Иди. Се Лянь — достойный спутник. Затем её голос слегка похолодел: — А мне пора поговорить с главой каравана. Некоторые вещи нужно прояснить немедленно. Караванщики едва не втянули головы в плечи. Хун аккуратно вложил свою ладонь в руку принца. Се Лян улыбнулся — робко, по-человечески. Лян Чжан тихо произнёс: — Ну всё. Теперь никто не поверит, что ты обычный мальчишка. Хун посмотрел на принца и тихо спросил: — Се-гунцзы… а если я скажу что-то… не так? Принц чуть наклонил голову: — Тогда я тоже скажу что-нибудь неловкое. И мы будем в равных условиях. И они ушли вместе — под мягкую тень арок, в сторону тихого сада.

***

Сад встретил их тишиной — редкой, почти бережной. Здесь воздух был иным, чем во внутреннем дворе: прозрачным, чуть влажным, с мягким ароматом персикового цвета. Деревья стояли рядами, их ветви изгибались лёгкими дугами, и ветер, касаясь их, сдувал одиночные лепестки. Они кружились в воздухе, будто маленькие письма, написанные самой весной. Каменная дорожка вела их к пруду. Вода была спокойной, как гладкая нефритовая пластина; в её поверхности отражались облака розовых цветов. Тень от ветвей ложилась на дорожку тонкими, нерезкими линиями. Се Лян шёл рядом с Хуном, но чуть впереди — так, что шаг мальчика оказался бы в тени его собственного. Он всё ещё держал его за руку, осторожно, будто оберегая младшего брата от невидимых корней и камней под ногами. Но когда они подошли к пруду, принц медленно отпустил ладонь, словно не желая смущать, но и не желая обрывать связь. — Здесь всегда пусто, — тихо сказал он. — Даже придворные редко заходят так далеко. Они предпочитают павильоны, мостики, где можно показаться… или спрятать сплетни за шёлковыми рукавами. Он взглянул на отражение в воде и продолжил: — А здесь только тишина. Она никому не нужна. Хун огляделся. Его пальцы чуть сжались на рукаве собственной одежды — едва заметно, как будто сад был слишком спокоен для того, чтобы в нём чувствовать страх. — Здесь красиво, — сказал он. — Красиво, — согласился Се Лян. — И… не величественно, иногда это даже лучше. Он улыбнулся — коротко, но тепло, будто позволил себе что-то редкое. Они постояли молча. Лепестки, падая, касались поверхности пруда мягкими звуками, почти неслышными. Время будто стало гуще. Се Лян вдохнул глубже — так, как делают люди, которые собираются говорить то, что долго носили внутри. — Я… давно хотел поговорить с вами, — сказал он. — Ещё с того дня, когда вы с наставницей впервые появились во дворце. Он отвёл взгляд в сторону и добавил: — Но мне было немного страшно. Хун удивился так искренне, что это было почти трогательно: — Страшно? Меня? — Немного, — признался принц с лёгкой улыбкой. — Вы держались очень спокойно. Многие дети… опускают глаза перед придворными, а вы смотрели прямо. Он смутился сильнее и добавил: — И я подумал, что если буду навязываться и приглашать тебя с собой, ты решишь, что я слишком много воображаю. — Но вы же принц, — тихо сказал Хун. — Почему я должен так думать? Се Лян тихо рассмеялся — почти беззвучно, но свободно:— Если бы титулы делали человека уверенным… во дворце давно остались бы только каменные статуи. — Я не делал ничего особенного, — сказал он. — Возможно, вы так думаете, — мягко ответил принц. — Но когда вы говорили с тем купцом… вы смотрели на него так, будто у вас нет страха. А у меня… иногда трудно выдержать взгляд даже Бэй Сюэ. Хун опустил взгляд в воду и ответил: — Мне было страшно, — признался он тихо. — Но если бы я промолчал — на наставницу пала бы тень. А это хуже любого страха. Се Лян нахмурился, но не с досадой — с пониманием и спросил: — Значит… вы сделали это ради неё? — Конечно, — сказал Хун. — Она всегда рядом. Видит, когда мне плохо. Помогает, когда я не понимаю. Он сжал пальцы и добавил: — Я должен защищать её так же, как она защищает меня. Принц долго смотрел на него, будто видел ребёнка — и человека — одновременно. — Вы очень верны, — тихо произнёс он. Хун поднял глаза и спросил: — Это плохо? — Нет, — ответил Се Лян так мягко, что это прозвучало как обещание. — Это очень хорошо. Просто… редко. Пара лепестков упала прямо между ними — словно ставя точку. Се Лян опустился на корточки, провёл пальцем по воде. Круги разошлись. — Можно… сказать честно? — спросил он. — Можно. Принц улыбнулся — устало, чуть грустно, произнёс: — Я вам завидую. — Мне? — искренне удивился Хун. — Да. Он смотрел на собственное отражение и продолжил: — У вас есть человек, кому вы можете доверять. Без оговорок. Без страха. Он сделал паузу, а потом добавил: — У меня такого не было. Хун медленно сел рядом, поправив подол одежды, чтобы не помять его. — Я… не знал, — сказал он. — Это нормально, — улыбнулся принц. — Просто приятно говорить с тем, кто слушает не титул, а слова. Хун тихо сказал: — Вы тоже можете говорить со мной честно. Се Лян поднял на него взгляд, будто этого совсем не ожидал и спросил: — Тогда… можно я буду обращаться к вам как человек к человеку? — Можно. Принц смутился ещё сильнее: — Тогда, пожалуйста, не говорите мне «ваше высочество». Он чуть отвёл глаза и добавил: — Просто… Се-гунцзы. Мне так спокойнее. — Хорошо, — кивнул Хун. — Се-гунцзы. Се Лян рассмеялся — легко, живо, как будто наконец нашёл собственный голос. Они сидели под персиковыми ветвями долго и только когда тишина стала почти прозрачной, принц, словно решившись, достал из рукава небольшой круглый предмет из тёмного дерева с золотыми прожилками. На поверхности играла тонкая парча — узор облаков, будто мягко движущийся под светом. — Я хотел отдать тебе это давно, — сказал он. — Но не решался. Хун наклонился ближе. Предмет был красивым — но не броским. Скорее… значимым. — Что это? Принц аккуратно повернул его в ладони и произнёс: — Это цзинь-шутун, — тихо объяснил он. — Дворцовый парчовый тубус для писем. Такими пользуются только принцы, наследники и самые доверенные люди в канцелярии. Он посмотрел прямо и добавил: — Его передают… тем, кому доверяют больше всего для связи с императорской семьей. Хун не шелохнулся и спросил: — Зачем… вы даёте его мне? Се Лян выдохнул — едва слышно, будто снимая тяжесть. — Ты скоро отправишься вместе с наставницей Бэй Сюэ в Северные земли Сяньлэ — Бэйцзин. Это холодный край у подножия гор Тайцан, где снег лежит даже летом. Он провёл пальцем по крышке тубуса и добавил: — Если положите туда письмо — даже короткое — дворцовые гонцы доставят его мне. Быстро и надёжно. Он улыбнулся печально: — Даже если вы просто напишете «Я здесь», или нарисуете знак, или отправите пустой лист… я всё равно пойму. Хун осторожно взял предмет в свои руки. Он держал его так бережно, будто боялся нарушить то, что в нём заключено. — Вы… прочтёте? Любое письмо? — Всегда, — сказал Се Лян уверенно. — Даю слово. Хун медленно — очень медленно — прижал тубус к груди и ответил: — Спасибо… Се-гунцзы. — Это вы мне спасибо скажите, — тихо произнёс он. — За то, что сегодня говорили со мной не как с принцем. — Я буду писать, — сказал он. — Обещаю. Ветер поднялся, сорвав целую россыпь лепестков. Они закружились вокруг них — двоих, сидящих под персиковыми деревьями, — словно благословляя новую связь. И сад принял их тишину так же бережно, как принял бы живую память.

День отъезда

Утро наступило слишком быстро. Казалось, что солнце едва поднялось над стенами Императорского дворца, но во внутреннем дворе уже суетились люди. Запах утренней росы смешивался с ароматом шёлка, рисовой муки, свежей кожи и тонких благовоний, которыми благословили путь. Хун-Эр стоял у края двора — тихий, собранный, с аккуратно уложенной красной лентой в волосах. Его небесно-голубое одеяние было сменено на дорожное: всё такой же светлый оттенок, но плотнее, теплее, с серебряной вышивкой на рукавах — подаренной наставницей Бэй Сюэ. Рядом стоял Лян Чжан, проверяющий ремень меча так усердно, будто хотел скрыть собственные мысли под звоном металла. — Волосы подправь, — пробормотал он и ткнул пальцем в выбившуюся прядь. Хун послушно поправил, но он был слишком тихим. Слишком спокойным. Бэй Сюэ появилась так бесшумно, что ветер не успел донести запах её одежды. Она была в белом дорожном наряде, плащ застёгивался серебряной заколкой в виде снежинки. На её одежде не было ничего лишнего — ни украшений, ни знаков величия. Но само её присутствие заставило слуг выпрямиться. — Хун, — тихо сказала она. Он обернулся и её глаза смягчились. — Ты готов? Он кивнул, но в его горле что-то дрогнуло — так, что он не смог вымолвить даже «да». Бэй Сюэ подошла ближе, коснулась его плеча двумя пальцами. — Путь не будет трудным. Северный ветер сегодня мягкий. Это хороший знак. Хун поднял взгляд и спросил: — Наставница… а в Бэйцзине… много снега? — Много, — улыбнулась она. — Там снег ложится тихо. Так, что слышно собственные мысли. Хун сжал в руке цзинь-шутун — тубус для писем, подарок Се Ляня. Он прятал его под складками одежды, как самое драгоценное. Бэй Сюэ заметила: — Тебе нравится этот тубус? — Да, — сказал он честно. — Очень. Она кивнула. — Хун-Эр! — раздался знакомый голос. Се Лян бежал через двор — не в шаг, не в лёгкую поступь принца, а почти спотыкаясь. Его бело-золотое одеяние развевалось, а волосы выбились из строгой причёски. Он прибежал, только потом осознал, что дышит слишком тяжело, и выпрямился, пытаясь выглядеть более прилично. — Я… — он сделал вдох, — я думал, успею раньше. Хун тихо сказал: — Вы успели, Се-гунцзы. Принц смутился, но улыбка была открытой, настоящей и сказал: — Хорошо. Он оглядел кслуг, взгляд остановился на слугах, на свёртках, на стражниках — и что-то в его лице стало грустнее. — Я принес вам… — он вытянул вперёд маленький узелок, завязанный белой ниткой. — Здесь сладости. Северные зимы строгие, а вы… хм… сладкое любите. Бэй Сюэ осторожно приняла свёрток обеими руками и сказала: — Спасибо. — И ещё… — Се Лян прижал ладонь к цзинь-шутуну и повернув голову в сторону Хун-Эра сказал: — Не забывайте писать. Даже если всё в порядке. Мальчик тихо, но уверенно сказал: — Я буду. Солнце поднялось выше, и гонг прозвучал трижды — знак, что пора в путь. Слуги начали подтягивать упряжь. Лошади переступили ногами. В воздухе поднялась дорожная пыль. Бэй Сюэ обернулась к мальчику: — Пора. Хун вдохнул — коротко, словно собираясь с силами. Он поклонился принцу и произнёс: — До свидания, Се-гунцзы. — Нет… — принц покачал головой. — Не «до свидания». Он сделал шаг ближе и произнёс почти шёпотом: — До скорой встречи.