Ветхое общежитие и внезапный/(-ные) гость/(-сти) - 2 часть

      Я устроилась на полу — единственном месте, где доски ещё не грозились провалиться подо мной. Ветер шёлестел по углам, разбитое окно посвистывалo, а призраки, вопреки моим ожиданиям, не разлетелись пакостить дальше, а… приблизились.       Сначала робко. Потом — с явным интересом. Пухленький призрак завис прямо над сумкой: — О-о-о, это же мазь Зирры! Её используют при ожогах третьей степени… Эм… Я слышал…       Худой приподнялся выше и ткнул прозрачным пальцем в голубой пузырёк: — А это — настой Кровяного цветка. Заживляет порезы, особенно глубокие… правда пахнет ужасно.       Маленький призрак крутился вокруг меня, как шарик от пинг-понга: — Вот эта колбочка! Эта точно от инфекций! У нас раньше алхимик жил, он такими лечился, когда его котел взрывался!       Я моргнула, ошеломлённая. — Вы… помогаете мне?       Пухлый застеснялся, покачиваясь: — Ну… вы же не закричали на нас. И не пытались изгнать… И вообще… давно никто не нуждался в нашей пользе. Вы первая смертная, что не пыталась от нас как-то избавиться, впервые 5 минут знакомства.       Худой почесал невидимую макушку: — Кроули добряком не назовёшь, но иногда приносил нам хлеб… а вот так, чтоб живым помогать — давно такого не было.       Я тихо улыбнулась. Это было странно… но приятно. Я вздохнула и начала стягивать с плеч одежду, чтобы добраться до раны и открыв вид на плечо.       Доски застонали под моим движением.       И тут — тишина. Призраки замерли… как будто их выключили. Худой даже прошёл сквозь стену и обратно — будто проверял, не помер ли. — Э… Э… — пролепетал пухлый. — Леди… это… у вас…       Они впервые выглядели по-настоящему испуганными, за те минуты нашего знакомства. На моей спине чуть ниже тянулись рубцы — старые, рваные, глубокие. Следы розг, ремней, ожогов.       Несколько — будто от пряжки.       Правое плечо — рассечено когда-то так сильно, что кожа провалилась внутрь. Рана давно затянулась, но оставила впадину шириной с ремня. И до сих пор чуть ныли края, особенно в холод. Так как я открыла плечо, полупрозрачные знакомые увидели лиш гран на плече. — Это… вам… сделали люди? — тихо спросил маленький призрак.       Я молча кивнула. Голос дрогнул бы, если бы я попыталась заговорить.       Худой шепнул: — Вот почему зеркало… — Тсс, — шикнул пухлый. — Точно… — маленький призрак прикрыл рот ладошкой.       Я пропустила их шепотки — сосредоточилась на деле.       Достала голубой пузырёк, смочила ватный диск, аккуратно обработала ожог на плече. Кожа зашипела, словно я тронула её кислотой, но боль была терпимой.       Потом нанесла густую белую мазь — пахло горькой мятой и чем-то металлическим.       Ощущение было, будто мазь заполняет рану изнутри, выравнивая неровности. — С-страшно… — выдохнул маленький призрак. — И больно же… — добавил пухлый. — Наверное.       Я натянуто рассмеялась: — Привыкла.       И правда: тело помнило хуже. Когда я перешла к старым шрамам, маленький призрак подлетел ближе: — А можно… помощь?.. — Эм… конечно.       Он прошёл сквозь крышку сумки (её, видно, не жаловал) и поднял пузырёк с золотистой жидкостью. — Это… против боли. Один глоток — и станет легче.       Я осторожно взяла его и пригубила. Тепло разлилось по груди. Дыхание стало ровнее. На коже жгло, покалывало, но всё же становилось легче. Особенно когда коснулась спины. Я стиснула зубы — от старых ран словно шёл слабый внутренний холод, а от свежих — мерзкое, но привычное жжение.       Пока мазь впитывалась, я машинально поправила волосы и заметила в зеркале напротив своё отражение. Наклонилась чуть вперёд, повернулась боком… потом спиной, собираясь снять одежду на всю спину. Благо перед был прикрыт дополнительным топом, который натягивала перед использованием бинтов для утаивание груди, для работы. — АААА! — вопль призраков раздался одновременно, будто хор испуганных чаек.       Пухлый даже пролетел сквозь стену — и тут же выглянул обратно, дрожа, как желе. — У тебя… у тебя… — заикаясь, начал худой. — Эт-то… это… — Это?! — подхватил маленький, испуганно прячась за его эфемерным локтем.       Я вздохнула и натянуто улыбнулась. — Это моя спина, — спокойно сказала я, хоть внутри что-то неприятно сжалось. — Видели бы вы её четыре года назад — вообще бы сознание потеряли.       На бледной коже тянулись старые шрамы. Пересекающиеся, кривые, выбеленные временем, но всё равно уродливые. Почти до третьего слоя кожи. Даже сейчас она побаливала — тупо, глухо, как старое эхо боли.       Однако вот странное… — Ожог… — прошептала я, медленно проводя пальцами по тому месту, где пламя Грима разорвало кожу всего пару часов назад. — Его… нет?       Кожа была чистой. Абсолютно. Ни красноты, ни следа. Мазь впиталась полностью, будто и не существовала. Даже запах исчез. Я подошла ближе к зеркалу, повернулась другим плечом, потом наклонилась. И — на секунду мне показалось, что самые старые шрамы стали… светлее? Или это просто отражение? Или желаемое за действительное? — Этого не может быть… — пробормотала я. — Магия магией, но такие раны лечатся годами. Некоторые — никогда.       Призраки медленно приблизились. — В текущей травме, мази сработали мгновенно из-за того, что ожог очень свежий. Вот и результат. — В любом случае спасибо, — прошептала я.       Призраки смотрели на меня почти… благоговейно.       Пухлый всхлипнул: — Мы… Мы будем защищать тебя, да? — Само собой, — сказал худой. — Раз уж она теперь живёт здесь. — И не орёт на нас, — добавил маленький.       Я улыбнулась и закрыла сумку. — Значит, мы… соседи. — СО-СО-СОСЕДИ! — хором выкрикнули все трое, крутанувшись в воздухе с таким восторгом, словно им подарили домик для кукол. — Ладно, — выдохнула я, снова закрывая сумку. — В любом случае… спасибо за помощь. И давайте договоримся — вы не пугаетесь моей спины, а я не пугаюсь вас. Ладим, как и говорили.       Призраки кивнули так синхронно, будто репетировали. И впервые за весь этот день… мне стало не так одиноко.

***

      Затем мои новые полупрозрачные знакомые тут же закружили вокруг меня, увлекая за собой, перебивая друг друга и болтая без умолку. Их фигуры то вытягивались, то расплывались в воздухе, стоило им слишком активно жестикулировать. — Добро пожаловать в Ветхое Общежитие! — торжественно объявили они хором, таким тоном, будто само это название должно было вызвать благоговейный восторг… правда, восторг отчётливо звучал только в их голосах.       В моем понятии, они что-то затормозили с приветствиями. — Мы покажем одну из комнат! — радостно заявил пухлый призрак, гордо выпятив грудь. — Она… эм… в очень… «аутентичном» состоянии! — То есть разваливается, — сухо уточнила я, глядя на всю заброшку и не ожидая чего-то презентабельного. — Это называется винтаж! — возмутился маленький, с хмурым лицом всплеснув руками, из-за чего его локоть прошёл сквозь стену.       Они протащили тебя по коридору и остановились у одной из дверей. Та скрипнула так, будто протестовала против самого факта открытия и в эту секунду я молилась, чтобы она не прижучила меня. Комната встретила меня тяжёлым, застоявшимся воздухом — смесью пыли, старых досок и чего-то давно забытого, почти выветрившегося из памяти. Она была просторной, но её пустота не давала ощущения свободы — скорее, наоборот, подчёркивала заброшенность. Потолок неровно нависал над головой, местами подбитый и потемневший от времени. В одном из углов густо свисала паутина — широкая, почти сетчатая, словно здесь когда-то обитал паук размером с ладонь… а может, и больше.       Стены — серо-зелёные, облупленные, покрытые пятнами, будто следами давних протечек или старого дыма. Краска местами отходила целыми пластами, обнажая голое дерево. Пол был деревянным, потёртым до матовости. Каждая доска отзывалась тихим, жалобным скрипом, а в щелях между ними пряталась тень. В нескольких местах доски приподнимались, словно пол устал держать собственный вес.       Слева стояло кресло, накрытое выцветшей тканью и щедро присыпанное пылью. Рядом — перевёрнутый стул и пустая рама от картины, прислонённая к стене, будто кто-то когда-то снял полотно… и не решился повесить новое. У окна висели тяжёлые шторы, когда-то, вероятно, роскошные. Теперь же они выцвели и почти не пропускали свет. Одна из них была надорвана и держалась всего на одном крючке, покачиваясь от малейшего сквозняка.       Справа находились 2 кровати — деревянные, всё ещё крепкие, но давно забытые. Постель была застелена неровно, будто кто-то пытался навести порядок, но бросил это занятие на полпути. Возле кровати стояла небольшая тумбочка, на которой располагался старенький светильник. Он был покрыт толстым слоем пыли, а провод выглядел так, будто когда-то стал жертвой чьих-то зубов — или когтей. Напротив кровати располагался камин. Зола в нём была холодной и серой, но слишком тёмной, чтобы быть древней — здесь явно что-то жгли совсем недавно. Над камином висело зеркало в потрескавшейся раме. Его мутная поверхность искажала отражение, делая всё увиденное бледнее и призрачнее, будто даже реальность внутри него теряла краски. На полке над кроватью теснились старые банки, книги с пятнами плесени и странный подсвечник, форма которого вызывала смутное чувство тревоги. — Ну как? — с неподдельной гордостью спросил пухлый призрак. — Уютненько, правда? — Ты прикалываешься? — изогнула бровь, в претензии.       Худой призрак поправил товарища, скрестив полупрозрачные руки: — Это самая… «жилая» комната. Остальные ещё хуже. — Но мы можем украсить! — поспешно добавил маленький. — Хоть мы и не умеем держать предметы, зато можем советовать! Очень громко! — Это я уже заметила — прикрыла уши ладонями, чтобы перепонки не полопались.       Все трое расплылись в довольных, почти сияющих улыбках. А я стояла посреди комнаты, оглядывая облупленные стены, пыльное зеркало и скрипучий пол, и думала лишь об одном: — «Да уж… Ветхое общежитие — имя ему дали честное».       Я несколько секунд молчала, переваривая услышанное, а затем лишь тихо вздохнула: — Ну что ж… имеем, что имеем.       Поставив вещи возле входа, я отошла на пару шагов и ещё раз внимательно осмотрела комнату. — «Надо будет на днях устроить уборку…» — подумала я, скрестив руки на груди.       Следом мелькнула более мрачная мысль: — «Главное, чтобы я не померла в здании, которое развалится, если я просто чихну…»       Призраки, будто уловив моё настроение, тут же оживились и закружились вокруг с неподдельным энтузиазмом: — Мы поможем! — Мы знаем, какие доски лучше не трогать! — Особенно те, что падают! И те, что скрипят! И те, что проваливаются! — Их, кстати, большинство, — с философским спокойствием добавил худой.       Я устало подняла взгляд к потолку — и в тот же миг оттуда с тихим щелчком сорвалась маленькая щепка и угодила прямо мне в волосы. Я замерла. — …Потрясающе, — прошептала я, даже не пытаясь вложить в это слово энтузиазм.       Потянувшись, я почувствовала, как ноет всё тело — усталость навалилась разом, напоминая, что сегодняшний день по странности и насыщенности вполне мог соперничать с целой чередой кошмаров. — Ладно… пора хоть переодеться… — пробормотала я себе под нос.       Сняв форму хоста, я аккуратно сложила её на стул рядом с кроватью. На мгновение задержалась, глядя на ровные складки ткани, и тихо вздохнула — привычка к порядку цеплялась за меня даже здесь. — «Где бы тут вообще постираться?..» — мелькнула мысль. — «В этом мире стиральные машины существуют? Или придётся, как в средневековье, стирать вручную в каком-нибудь корыте?..»       Я тут же решила отложить этот вопрос «на потом» — когда хотя бы разберусь, как здесь работает магия и где найти воду, которая не начнёт на меня шипеть или светиться подозрительным цветом. Распахнув небольшую сумку, я достала пижаму — мягкую, свободную, глубокого синего оттенка. Шорты чуть выше колен и просторная рубашка приятно легли на кожу. Быстро переодевшись, я вдруг почувствовала себя хоть немного… защищённой.       Призраки, до этого с любопытством наблюдавшие за моими действиями, наконец откашлялись — если этот тихий, рассеянный звук вообще можно было назвать кашлем. Пухлый призрак учтиво поклонился: — Тогда… спокойной ночи, дорогая гостья!       Худой поправил свой цилиндр и неловко отвёл взгляд: — Мы… э-э… будем спать в другом крыле. Там меньше шансов, что потолок рухнет на нас. — Хотя мы и так призраки, — философски добавил маленький. — Спокойной ночи, — улыбнулась я им и махнула рукой.       От моего тона они радостно засветились, словно лампочки, и один за другим унеслись сквозь стену, оставив после себя лёгкое мерцание и ощущение странного, но неожиданно тёплого одиночества.

***

      Оставшись одна, я медленно подошла к окну. Шаги отдавались приглушённо, будто даже пол старался не шуметь. Коснувшись стекла кончиками пальцев — холодного, слегка мутного от времени, с тонкими разводами, похожими на следы чужих ладоней из прошлого. Сквозь него всё равно отчётливо сияли звёзды.       Они были другими. Ярче. Ближе. Однако все равно чужими, как и это измерение. Не такими, как в моём мире — там они казались далёкими и спокойными, здесь же словно смотрели прямо на меня, слишком внимательно, слишком ясно, будто знали, что я потерялась.       Я обхватила себя руками, словно могла удержать рассыпающееся изнутри равновесие, и, не замечая, как голос предательски дрожит, прошептала в пустоту комнаты: — Всё будет хорошо… Всё обязательно будет хорошо…       Слова сорвались с губ — и тут же утонули в тишине, не найдя отклика. В груди болезненно сжалось, дыхание стало неровным. С правого глаза скатилась первая слеза — тихо, почти стыдливо. За ней вторая. Потом третья. И вскоре я уже шмыгнула носом, бессильно пытаясь сдержаться.       Не получилось… Слёзы текли долго. Настолько долго, что время утратило очертания, растянулось и растворилось. Я не сразу заметила, как воздух в комнате стал холоднее, будто сама ветхая обитель затаила дыхание, позволяя мне быть слабой. За дверью что-то едва слышно прошелестело. Тонкий звук, похожий на перешёптывание. — …Пусть спит… — Она же плачет… — Люди так делают, когда им больно… — почти беззвучно сказал маленький призрак. — Тогда не будем мешать… — ответил другой.       И всё снова стихло. Чужие — но в какой-то степени уже свои — маленькие соседи просто… дали мне пространство. Комната, несмотря на ветхость, будто откликалась на мою боль. Потухший камин тихо потрескивал, словно вспоминая, что когда-то умел согревать. Шторы едва заметно дрогнули, хотя ветра не было. Старый пол, обычно жалобно скрипящий от каждого шага, сейчас оставался удивительно тихим. Я прижимала к себе амулет так крепко, словно он был единственной ниточкой, связывающей меня с домом. Слёзы постепенно иссякли, но лицо всё ещё оставалось влажным, горячим от плача. Дыхание выравнивалось медленно — тяжёлое, рваное, но уже более спокойное. Сил не осталось ни плакать, ни думать.       Мне хотелось подняться, добраться до кровати, хотя бы попытаться лечь удобно… но руки и ноги не слушались. Словно весь день, наполненный страхом, болью и потрясениями, вытянул из меня последние остатки энергии. Голова опустилась на согнутые руки.       Пол был холодным — но удивительно надёжным. Единственным твёрдым и реальным в этом чужом мире.       Я успела подумать: — «Пусть… хоть так… немного отдохну…»       Тепло от собственных слёз согревало щёку. Веки сами сомкнулись. Но прежде чем сон окончательно накрыл меня, колени подогнулись, и я опустилась на холодный деревянный пол. Слёзы снова закапали на доски, расплываясь тёмными пятнами, будто сама комната впитывала мою тоску. Мои пальцы нащупали амулет на шее. Связанный с величайшими людьми моей жизни. Сжав его так сильно, что побелели костяшки пальцев, я прошептала, захлёбываясь словами: — Братишка… Мортан-сан… простите… Я… я не смогу вернуться сейчас… простите меня… Что я такая бесполезная и слабая…       Голос сорвался, превратившись в рыдание. Дыхание сбилось, грудь болезненно сжалась. — Почему я?.. — почти вскрикнула я, глядя в тёмный угол комнаты. — Зачем я здесь? Зачем… приводить меня в этот… этот неизвестный мир?.. К черту это все! Я…хочу…домой… В мой первый…настоящий… дом… Я так хочу к родным… домой… пожалуйста…       Я сжалась, уткнувшись лбом в колени, словно пыталась исчезнуть. Тоска, одиночество и страх навалились одновременно, сдавливая изнутри. Казалось, что если бы в этот момент кто-то просто коснулся моего плеча — я бы сломалась окончательно. Снаружи тихо выл ветер, где-то на чердаке стучали старые доски, но дом будто… слушал. Не пугал. Не отталкивал. Принимал. А я продолжала плакать, пока слёзы, наконец, полностью не иссякли, оставив после себя глухую, тупую боль и тяжёлую, звенящую пустоту внутри.       И в этой пустоте, среди чужих звёзд и скрипучих стен, я наконец провалилась в сон — тёмный, густой, без сновидений.

***

Pov Автор       Старое общежитие, когда-то шумное, давно превратилось в пустой, мёртвый дом. Эхо шагов звучало громче любых воспоминаний, треснувшие стены шептали со сквозняками, а пыльная тишина лежала почти осязаемым слоем. Именно такие места притягивали Маллеуса Драконию — заброшенные, забытые, наполненные древней магией, которую он чувствовал сильнее других. Он появился в дверном проёме бесшумно. Всё было привычно: разрушенные коридоры, обветшалые плитки, слабый свет луны через мутное стекло. И всё же что-то выбивалось из обычного — тихое, прерывистое сопение. Почти детский звук, словно кто-то пытался скрыть своё существование.       Зелёные глаза Маллеуса сузились. Чужак? Здесь? Почему? Он сделал шаг вперёд, тень скользила рядом, послушно уступая дорогу. И тогда он увидел незнакомку. Хана лежала на холодном полу, свернувшись в клубок, словно хотела раствориться в пространстве. Колени поджаты к груди, пальцы сжаты, карамельные волосы рассыпались по треснувшим плиткам, ловя тусклый лунный свет. Лицо мокрое от слёз, губы сжаты. — «Человеческая девушка?»       Маллеус замер. Черноволосый не испытывал жалости. Он не чувствовал раздражения. Это было что-то другое. Любопытство? Сожаление? Нет — это было что-то, что сложно было назвать, что-то, что цепляло глубже, чем обычная человеческая слабость. Староста Диасомнии увидел хрупкость и искренность, которые обнажали пространство вокруг, делая его почти живым. Студент академии слегка наклонил голову, изучая незнакомку внимательнее. В его восприятии Хана выглядела… красивой. По-человечески. Красивые волосы, лицо, серебристые ресницы, тонкие ладони и сонное выражение на лице. Не вычурно, не нарочито — а тихо, естественно. Хрупкая карамельная теплота среди серых, мёртвых стен, словно солнечный луч, случайно заблудившийся в руинах. И именно это несоответствие — красота в разрухе, человеческая слабость в месте его уединённой тишины — заставило его шагнуть ближе.       Зеленоглазый опустился на колени, осторожно поднимая её в руки. Тело Ханы было удивительно лёгким, словно сама жизнь пыталась сохранить её, не позволяя сломаться. Тот перенёс её на кровать, аккуратно уложил, поправил подушку и мягко накрыл пледом. Каждый её вздох казался ему драгоценным. Тёплый плед словно поглощал холод, и Маллеус почувствовал, как хрупкая жизнь рядом с ним не даёт оставаться равнодушным, почему-то. Люди, как парень давно заметил, были удивительно хрупкими существами. Особенно девушки, подобной сероглазой. Дракония поднял руку, и у кончиков его пальцев вспыхнул едва заметный зелёный свет.       Он сел у кровати, наблюдая, как дыхание девушки становится ровнее. Словно невидимая магическая нить связывала его с её сном. Его пальцы едва коснулись края одеяла, поправляя его, словно сама комната замедлила время, чтобы дать им эту тишину. — Даже когда спишь… — пробормотал Дракония тихо. — Человеческое дитя всё равно боишься.       Магия откликнулась мягким, тёплым пульсом, подтверждая его догадку. Маллеус позволил себе быть частью этой ночи, не угрозой, не центром, а тихим стражем. Он видел, как пальцы Ханы едва сжимают плед, как она ищет тепло даже во сне. И это маленькое движение — невинное, человеческое — пробудило в нём чувство, которое он никогда раньше не испытывал: ответственность. — «Люди ищут защиты…» — думал он. — «А я… всегда был тем, от кого защищаются.»       Маг наблюдал за ней, за ресницами, за морщинкой между бровей, за тихим вздохом. Это было не жалостью. Не прихотью. Это была древняя, тяжёлая забота — чувство, которое рождалось вместе с магией, которой он владел веками. Возможно в глубине души, колдуну-ученику попытался проявить интерес к смертным созданиям. Лик жизни, которых занимал малое мгновение его вековой жизни. Кто знает? — Если ты проснёшься… — пробормотал он, не отводя глаз. — Мир для тебя уже не будет прежним. Впрочем… — уголок его губ едва дрогнул. — Возможно, и для меня тоже.       Парень замолчал, понимая, что эти слова касаются и его самого. Возможно, впервые за столетия он оставался здесь не один. И впервые не хотел торопить рассвет. Маллеус сидел рядом, тихо, как часть комнаты, держа её сон и тепло в своих руках, словно обещая себе: пока он здесь, она не будет одна.

***

      Пока неожиданный гость стерёг сон безмагической девушки, ночь за пределами заброшенного общежития жила своей, древней жизнью. На задней части территории, куда давно не ступала нога человека, раскинулась поляна. Когда-то здесь, должно быть, цвели редкие растения и лечебные травы — теперь же всё утонуло в сорняках и колючих зарослях. Дикие кусты переплелись между собой, словно намеренно скрывая то, что находилось в самом центре. Там возвышалась статуя.       Каменный грифон — величественный, пугающе живой даже спустя века. Его массивное тело было высечено из тёмного камня, прожилки которого напоминали застывшие молнии. Передние лапы тот упирал в землю, когти глубоко врезались в плиту, будто зверь был готов в любой момент оттолкнуться и взмыть в небо. Крылья — огромные, полураскрытые — нависали над поляной, создавая ощущение защиты… или угрозы. Голова грифона была гордо поднята, клюв слегка приоткрыт, а взгляд каменных глаз устремлён в сторону общежития, словно он всё это время наблюдал.       Когда-то статую, вероятно, окружали цветы. Их следы ещё угадывались — истлевшие лепестки, окаменевшие стебли, вплетённые в основание. Теперь же природа словно пыталась поглотить реликт, но так и не смогла.       И именно тогда это произошло. На груди грифона, прямо между могучих крыльев, проявился знак — семиконечный узор, впечатанный в камень, будто его выжгли с небес. Линии были тонкими, идеальными, не похожими ни на одну известную магическую печать. Он напоминал небесную руну — чуждую земле, но не враждебную.       Знак дрогнул. Сначала — едва заметно. Затем — вспыхнул мягким светом. Свечение было слабым, будто сама руна сомневалась, имеет ли право пробуждаться. Камень вокруг неё начал медленно трескаться, но не разрушаясь — скорее, раскрываясь, как бутон.       И из центра узора вырвался крохотный комочек света. Он завис в воздухе, пульсируя, словно живое сердце. Свет внутри был тёплым, золотисто-белым, а когда он стабилизировался, внутри стало видно форму — уменьшенную копию грифона.       Крошечный зверь расправил полупрозрачные крылья. Они состояли не из перьев, а из чистого света с прозрачными кристалами, переливающегося мягкими оттенками рассвета. Его глаза — маленькие, но осмысленные — открылись, и малыш тихо, почти неслышно, издал звук, похожий на звон колокольчика.       Комочек света медленно повернулся в сторону здания. В сторону комнаты, где Маллеус сидел, не сводя глаз с девушки. Руна на груди статуи погасла, снова став безжизненной. Но что-то изменилось. Каменный грифон будто стал… пустым. Словно отдал то, что хранил слишком долго. Маленький светящийся грифон взмахнул крыльями и поднялся выше, оставляя за собой тонкий световой след.       Светящийся зверёк плавно опустился ниже, его крылья дрогнули, и он беззвучно приземлился на сухое, искривлённое дерево у края поляны. Ветви скрипнули, однако не сломались — словно и они помнили, кем был этот гость.       Отсюда открывался вид на полуразрушенное общежитие. На едва освещённом окне угадывалась фигура юного наследника Терновой долины — высокая, неподвижная, будто вырезанная из тени. А рядом с ним, скрытая от мира стенами и древней магией, спала карамельноволосая девушка.       Грифон прищурился, внимательно всматриваясь, и тихо проговорил — скорее для себя, чем для кого-либо ещё: — Я… я наконец вернулся.       Он сделал паузу, наклонив голову. — Или, вернее сказать… меня пробудили.       Свет внутри его формы чуть дрогнул. Существо взобрался выше по стволу, усевшись на самой сухой и высокой ветви, откуда вид был особенно ясным. Крылья сложились за спиной, хвост медленно покачнулся. Уголки его клюва приподнялись в слабой, почти ироничной улыбке. — Как-то иронично выходит…       Тот прикрыл глаза, и голос стал тише, глубже, наполненный вековой грустью: — … столько лет прошло. Слишком много. И всё же… это случилось.       Свет вокруг него потеплел, но в нём появилась тень — не тьма, а воспоминание. — Надеюсь, наша встреча состоится очень скоро… — прошептал зверек. — Но пока не капнет белая слеза… нам видеться не стоит. И пока артефакт не будет найден.       Грифон вновь открыл глаза и взглянул на здание, словно проверяя, спит ли мир так же крепко, как девушка внутри. — Интересно… — задумчиво протянул он. — Как поживают духи семи общежитий?       Ветер прошёлся по поляне, качнув сорняки и кусты. Статуя за его спиной молчала, лишённая искры, но не значения. А крохотный грифон, хранитель памяти и клятв, остался на ветви — наблюдать. Пока ночь ещё позволяла.