СТЕНЫ ИЗ ПЛОТИ

Мы вышли из подвала, и город вновь обрушился на нас — не светом, а своим давлением. Воздух был густым, как сироп, и таким же приторным от запахов чужой жизни: жареной пищи из забегаловки, выхлопных газов, дешевого парфюма от проходящей девушки. Они все куда-то спешили, эти люди-марионетки, и на их лицах были нарисованы озабоченность, усталость, редкие вспышки пустого веселья. Я смотрел на них и чувствовал тошноту. — Смотри на них. — сказал я, мои слова выходили плоскими, лишенными воздуха. — Белковые мешки с костями. Ходят, работают, размножаются. И думают, что в этом есть смысл. — В этом и есть их смысл. — ответила она, не глядя по сторонам, ее взгляд был устремлен внутрь, в ту пустоту, что мы делили. — Они заперты в своих черепах и не видят стен. А мы… мы видим эти стены. И знаем, что они из плоти. Мы шли дальше, и с каждым шагом стены сжимались. Не физические стены домов, а те, что возводились из взглядов, из слов, из ожиданий. Мы подходили к ее дому, и я видел, как ее плечи напрягаются, как позвоночник становится жестким, будто готовясь к удару. — Позвонишь? — спросил я, останавливаясь у подъезда, который пах котом и старыми коврами. — Придется. — сказала она. — Ключ они у меня отобрали. Говорят, «не заслуживаю доверия». Ее голос был ядовитым. Она достала телефон, ее пальцы дрожали, но не от страха, а от сдерживаемой ярости. Я отвернулся, давая ей пространство для этого ритуала насилия, которое называлось «возвращение домой». Я слышал обрывки разговора через домофон, приглушенный, шипящий голос ее матери. Потом щелчок, и она, не оглядываясь, скользнула в подъазд. Я ждал. Я всегда ждал. Я стоял, прислонившись к стене, и курил, глядя на тусклое ночное небо, в котором не было звезд, только отражение городского смога. Я знал, что происходит за этими стенами. Я слышал это в тысяче разных вариаций. Спустя может быть, двадцать минут она вышла. Вышла — это не то слово. Ее вытолкнула наружу та волна гнева и отчаяния, что копилась в квартире. Дверь с силой распахнулась, и она появилась на пороге, вся напряженная, как струна. Ее глаза горели сухим, яростным огнем. — Ничего не понимают. — выдохнула она, ее слова были обрывистыми, рваными. — Сидят, смотрят свой дурацкий сериал. Мать спрашивает: «Почему у тебя такие глаза? Опять ничего хорошего». А отец… отец просто смотрит. Молча. Как на насекомое. — Пойми, они — никогда не поймут. — сказал я, отталкиваясь от стены. — Они говорят на другом языке. На языке мебели в кредит, отпуска раз в год и «что люди подумают». Наш язык для них — это шифр сумасшедшего. — Они предлагали мне сходить к какому-то псевдо-психологу. — сказала она, и ее губы искривились в гримасе, которую я читал как высшую степень презрения. — Говорят, «специалист поможет тебе разобраться в себе». В себе! Я и так все в себе вижу. Я вижу эту пустоту. А они хотят, чтобы я замазала ее розовой краской и сделала вид, что ее нет! Она засмеялась, и этот звук был похож на ломкое стекло. Я подошел ближе. Я обнял ее и поцеловал в лоб. Я чувствовал, что только я смогу любить ее, что только я смогу доставить ей заботу, точно так же как я не смогу жить без нее. — А твои? — спросила она, вытирая сухие глаза. — То же самое. — сказал я. — Отец вчера опять читал лекцию о «мужской ответственности». О том, что я должен думать о будущем. О карьере. О том, чтобы «встать на ноги». Он не понимает, что я и не падал. Я просто отполз в сторону от их дороги, потому что видел, куда она ведет. В могилу с табличкой «прожил как все». — Они все хотят, чтобы мы были как они. — сказала она. — Серыми. Удобными. Не задающими вопросов. — Потому что наши вопросы. — это зеркало, в котором они видят свое убожество — сказал я. — И им страшно. Им проще считать нас больными. Мы снова пошли. Нам некуда было идти, но и оставаться там, под давлением их мира, было невозможно. Мы были двумя пузырями пустоты, двумя капсулами отчуждения, плывущими по грязному потоку ночного города. И в этой отчужденности мы находили друг в друге не утешение, а подтверждение. Подтверждение того, что мы не сошли с ума. Мир сошел с ума, а мы — единственные, кто сохранил способность видеть это. — Они не понимают, что их норма — это и есть болезнь. — сказала она, ее голос снова стал плоским и безжизненным, ярость ушла, оставив после себя лишь привычную апатию. — Болезнь под названием «жизнь». — А наша болезнь — это реакция на их вирус. — сказал я. — Иммунный ответ. Отторжение. — Значит, мы здоровы. — сказала она. — Здоровы в своем безумии. — Да. — сказал я. — А они — мертвы в своей нормальности. Мы дошли до пустыря на окраине, где ржавел остов какого-то старого завода. Это было наше второе место силы. Место, где можно было кричать, и никто не услышит. Она подняла голову к небу и закричала. Долгий, пронзительный, бессловесный крик, в котором была вся ее боль, вся ярость, вся ненависть к этому миру. Я стоял и слушал. Это был самый честный диалог, который она могла вести с реальностью. Когда она закончила, наступила тишина, более громкая, чем ее крик. Она повернулась ко мне, ее грудь тяжело вздымалась. — Ты единственный. — сказала она. — Единственный, кто меня не судит. Единственный, кто видит. — Потому что я такой же. — сказал я. — Мы — одно целое. Две половинки одной раны. Она кивнула и протянула руку. Я взял ее. Ее пальцы были холодными. Мы стояли так, держась за руки, два островка в море безумия, которое называлось нормальной жизнью. Стены из плоти все еще были вокруг, но здесь, в нашей общей реальности, они на время отступали. Мы дышали в унисон, и в этом ритме был единственный смысл, который мы признавали. Смысл совместного сопротивления. Смысл в том, чтобы быть вдвоем против всех.