ПРОСАЧИВАЯСЬ СКВОЗЬ

Тишина в нашей комнате стала густой, липкой, как патока. Она не обволакивала, а давила, заполняя собой каждый сантиметр воздуха, которым мы пытались дышать. Мы лежали на матрасе, скинутом на пол, и смотрели в потолок, уставясь в одну точку, где треснула штукатурка. Эта трещина была похожа на карту нашего внутреннего состояния — запутанная, безысходная, ведущая в никуда. Она лежала на боку, ко мне спиной, но я чувствовал каждую вибрацию ее тела. Напряжение, которое исходило от нее, было почти осязаемым. Это была не та ярость, что вырывалась наружу криком на пустыре. Это было что-то другое, более глубокое и опасное. Тихая агония, просачивающаяся сквозь поры. — Я ничего не чувствую. — сказала она наконец. Ее голос был глухим, будто доносился из-под толщи воды. — Совсем. Как будто меня выключили. Я перевернулся на бок и прикоснулся к ее плечу. Кожа под моими пальцами была холодной и влажной. Она не ответила на прикосновение, не отстранилась. Просто лежала, как кусок мрамора. — Это апатия. — сказал я. — Она пройдет. — А что придет ей на смену? — спросила она, все так же глядя в стену. — Тревога? Ужас? Опять эта карусель? Я устала, понимаешь? Устала от этой карусели. Она перевернулась на спину, и я увидел, что по ее вискам катятся слезы. Они текли медленно, беззвучно, не искажая ее лица. Это были не рыдания, а просто утечка. Утечка чего-то последнего, что еще оставалось внутри. Я не сказал ни слова. Я наклонился и начал нежно целовать ее лицо. Слёзы были солеными, как море, в котором мы оба тонули. Потом мои губы спустились к ее губам. Ее рот был пассивен, безжизнен. Но я целовал ее, пытаясь разжечь хоть какую-то искру, вернуть ее из той пустоты, куда она ускользала. Мои руки скользили по ее телу, не с нежностью, а с отчаянной яростью, пытаясь через физическое напомнить ей о физическом. О том, что мы еще здесь, в этих телах, на этом матрасе, в этой комнате. Она не сопротивлялась. Она позволила мне делать все, что я хотел. Но в ее пассивности была такая бездна отчаяния, что у меня сжалось сердце. Это было хуже, чем любая борьба. Это была капитуляция. Потом она сама начала раздевать меня. Ее движения были резкими, почти механическими. Она срывала с меня одежду, как будто хотела добраться до чего-то под ней. До сути. До боли. Наша любовь в тот день не была любовью. Это был ритуал. Попытка соединиться не душами — их, казалось, уже не существовало, — а ранами. Мы искали друг в друге не утешение, а подтверждение собственного существования через боль. Когда все закончилось, мы лежали рядом, тяжело дыша, покрытые потом. Но пустота не ушла. Она стала только больше. Она поднялась с матраса, ее движения были призрачными в полумраке комнаты. Она подошла к нашему старому деревянному столу, где лежала наша святыня. Она взяла лезвие. Но на этот раз она повернулась ко мне. — Сделай это. — сказала она, протягивая мне лезвие. Ее глаза были огромными, полными слез, но в них горел какой-то странный, почти мистический огонь. — Сделай это на мне. Я хочу почувствовать тебя. Не через кожу. Глубже. Я взял лезвие. Оно было холодным и тяжелым в моей руке. Я понимал. Это был не акт разрушения. Это был акт любви. Самый глубокий, на который мы были способны. Символ нашего союза. Мы не умели писать друг другу любовные письма. Мы писали наши признания на коже. Кровь была нашими чернилами. Я провел лезвием по ее плечу. Не глубоко. Но достаточно. Она вздохнула, не от боли, а от облегчения. Ее глаза закрылись. — Да… — прошептала она. — Теперь я чувствую тебя. Я чувствую. Она взяла лезвие из моих рук. Ее пальцы были уверенными. —Теперь я. — сказала она. И она провела лезвием по моей груди, чуть выше сердца. Острая, жгучая боль пронзила меня, и в этот миг я почувствовал ее так, как никогда раньше. Не ее тело, а ее суть. Ее отчаяние, ее любовь, ее безумие — все это текло в меня через эту тонкую, алую линию. Когда все повторилось снова, мы не говорили больше ни слова. Она лежала на мне, тяжело дыша от перевозбуждения. Кровь смешивалась, стекая по нашим телам единым ручьем. Это был наш брак. Наша свадьба. Более честная, чем любая церемония в мире. Мы поклялись друг другу не в верности до гроба, а в верности за гранью. В том, что наша связь сильнее плоти, сильнее боли, сильнее самой смерти. Она плакала. Тихо, беззвучно. Ее слезы падали на мою руку, смешиваясь с нашей кровью. В ее плаче не было надрыва. Была бесконечная усталость и странное, трагическое умиротворение. — Я так устала — выдохнула она, ее голос был едва слышен. — Но с тобой… с тобой не страшно. Я обнял ее, прижал к себе. Мы сидели так, пока кровь не перестала течь и не застыла темными рубинами на нашей коже. В комнате пахло железом, солью и вечностью. Мы нашли свой способ любить. И мы знали, что это единственный способ, который у нас есть. И мы знали, что у этого способа есть конец. И он был близок. Очень близок.