АЛЫЙ ВЫХОД ИЗ ЦВЕТНОГО КОШМАРА

Она ушла в тишине. Не в той густой, давящей тишине, что была с нами последние дни, а в тишине окончательной, бесповоротной. Я нашел ее в нашей комнате. Она не была похожа на себя. Вернее, была похожа на саму себя, но очищенную от всего лишнего — от трепета, от боли, от дрожи в уголках губ. Она была статуей из самого белого, самого холодного мрамора, которую какой-то гениальный и безумный скульптор украсил тончайшей вязью засохших алых рек. Последний и главный ее шедевр. Я не закричал. Не упал на колени. Что-то внутри щелкнуло, и мир перевернулся, встав на единственно верное место. Детектив в самом мрачном нуаре не рыдает над трупом. Труп — это разгадка. Она была разгадкой главной загадки — загадки под названием «жизнь». И ответ был прост, как лезвие: покой. — Ты обрела его — сказал я вслух. Мой голос прозвучал глухо в пустой комнате. — Ты вышла. Я подошел ближе. Прикоснулся к ее щеке. Кожа была холодной и гладкой, как отполированный камень. Никакого отвращения. Только благоговение. Ее оболочка, эта прекрасная, хрупкая ваза, которая так долго трескалась изнутри, наконец опустела. Содержимое, эта бурлящая, отравленная субстанция из боли и осознания, выплеснулось наружу и испарилось. Осталась лишь чистая форма. Совершенная в своей завершенности. Я не позволил им забрать ее. Миру, системе, скорой, полиции. Они бы запаковали ее в черный мешок, засунули в печь или закопали в землю, чтобы черви довершили начатое. Нет. Она была моим священным артефактом. Моей реликвией. Я остался жить с ней. Я принес еды, но не мог есть. Принес воды, но пил только вино, темное, как ее застывшие зрачки. Я говорил с ней. Рассказывал, что показывали в новостях. Все ту же дичь. Все тех же сумасшедших, бегущих по своим кругам. Она слушала. Я был в этом уверен. Ее молчание было красноречивее всех слов. Оно было абсолютным согласием. Я укладывал ее на наш матрас, поправлял ее волосы. Восхищался ею. Ее неподвижность была высшей формой протеста. Ударом по системе, которая требовала вечного движения, вечной суеты. Она бастовала. И я был хранителем ее забастовки. Но жить с божеством, даже мертвым, невыносимо. Его совершенство обжигает. Его покой — укор. Ее отсутствие-присутствие стало черной дырой, которая вытягивала из меня последние остатки чего-то, что когда-то можно было назвать жизнью. Я был спутником на орбите небытия, и гравитация затягивала меня. Пришло время последовать. Воссоединиться. Я собрал все таблетки, что были в доме. Целый урожай химического забвения. Горсти разноцветных капсул и круглых белых пилюль. Они напоминали конфеты для взрослых, награду за правильную жизнь. Я не жил правильно. Я жил честно. Это была моя награда. Я запил их водкой. Она обожгла горло, и на секунду я почувствовал что-то, похожее на жизнь. Потом все поплыло. Стены комнаты задышали. Обои с мелкой, душащей полоской отслоились и закружились в вальсе. Потолок прогнулся, стал прозрачным, и я увидел через него скелет города — черные балки, ржавые трубы, спутанные провода. Это и был настоящий мир. Мир-машина. А тот, цветной, был лишь обманкой, симулякром для тех, кто не хочет видеть. И тогда я увидел Его. Не Бога-старца. Не свет. Это был Бог-механизм. Гигантская, безликая конструкция, простирающаяся в бесконечность. Она состояла из триллионов шестеренок, которые были человеческими жизнями, страхами, пошлыми новостями, слезами, смехом, подъемом уровня реки. Они сцеплялись, проворачивались, перемалывая друг друга с монотонным, оглушительным тиканьем. Это была Система. Абсурд, возведенный в абсолют. Тот самый, что довел ее до петли, а меня — до этого пола. И я понял. Наша гематофилия, наши порезы — это были попытки заклинить эти шестеренки. Кровь была нашим машинным маслом, нашим протестом против механики. Мы пытались остановить машину, внося в нее хаос живой, неподконтрольной боли. Я поднялся. Во мне не было страха. Была лишь холодная, алмазная ярость. Ярость за нее. За ту бледность, что теперь лежала на матрасе. За каждый шрам на ее коже. За каждую нашу слезу, которую эта машина считала штатным сбросом давления. Я бросился на Него. Это не была битва на мечах. Это была битва метафизик. Я вонзал в бездушный металл воспоминания. Воспоминание о том, как ее кровь алела на белой коже. Я ранил Его звуком ее смеха, тем, что был похож на ломкое стекло. Я бил Его всей нашей любовью, которая была страшнее ненависти, потому что питалась самой смертью. И Он, Бог-механизм, начал давать сбои. Шестеренки трещали, пружины вылетали с визгом. Он не был всемогущим. Он был лишь системой. А любая система уязвима для настоящего, неконтролируемого, человеческого отчаяния. Для хаоса, который мы с ней несли в своих венах. С последним усилием, в котором была вся моя жизнь, вся наша смерть, я нанес финальный удар. Я вогнал в самую сердцевину машины образ ее лица в момент ухода — не искаженного болью, а спокойного. Принявшего. Раздался оглушительный, незвуковой грохот. Тиканье прекратилось. Машина Бога замерла. Воцарилась тишина. Та самая, которую мы так искали. Абсолютная. Без гула трансформаторов, без шепота новостей, без биения собственного сердца. И в этой тишине, в этом акте абсолютного богоубийства, я убил и себя. Не свое тело — оно уже не принадлежало мне, — а ту последнюю, крошечную шестеренку внутри, что все еще была частью Его. Частью этого мира. Я был свободен. Я лежал на полу, глядя в потолок, который снова стал просто потолком. Мои пальцы нашли ее холодную руку. Я сжал ее. Бог мёртв. И пошел. Навстречу алой тишине. Навстречу ей.