- 2 -

Он не знал, сколько просидел так, съёжившись, сложив руки на коленях, сжимая в пальцах мятую ткань некогда аккуратных и чистых тёмно-синих брюк, что сейчас были заляпаны в слюне и желчи, растекающейся равномерным слоем поверх гладких ниток, что неспеша впитывали её, противясь. Наполовину полное ведро стояло в шаге от него, можно было наклониться и достать до него рукой, притянуть к себе, но боль не позволяла пошевелиться без сильного спазма, бьющего изнутри, по всему телу подобно резкому разряду тока. Лицо непозволительно бледное, под глазами видны уверенные серые круги; мутные зрачки бегают по тёмной комнате, стараясь не терять связь с реальностью, но это почти не помогает, в висках будто бьют молотом. Момент и он снова сблёвывает на себя, окончательно ставя крест на пиджаке и рубашке, которые не было сил снять. Ему наверняка выпишут большой штраф или, может, отчитают. Снова идти в страшный зал и стоять перед людьми, что смотрят не на тебя, а будто насквозь, изучают, делают выводы и безмолвно переговариваются, не позволяя узнать, что будет в следующую секунду. Это невыносимо. Волосы слиплись, маслянистые пряди безвольно спадали на плечи, заколки потерялись где-то в кровати, когда он ворочался, вместе с клоками волос, зажатыми между стальными пластинками. По лбу прокатилась капля пота. Парень тихо заскулил сквозь зубы, боясь приоткрыть рот, в котором всё ещё был горький привкус. Язык горел, а горло было изодрано чужими пальцами, пытавшимися вытащить плотный сгусток, вставший поперёк глотки. Эннеко больше не верил словам доктора Херриё, в них не было и капли правды - его самочувствие никто не брал в расчёт. Главное - результат. Исследование, смысл и цель которого он не знал и не мог узнать. Его привязали к стулу толстыми кожаными ремнями, усеянными выженными на них символами, которые он никогда раньше не видел, поместили в центр круга, а затем раскрыли рот щипцами и стали вливать странное варево цвета тёмной смолы. Слизистые обжигало словно чистым спиртом, но его крепко держали, пока в стороне слышался чей-то голос. Он пел, сбивался, говорил то слишком медленно, растягивая звуки на минуты, то слишком быстро, так, что всё сливалось в один бушующий ураган, лишённый смысла. Казалось, человек не был на такое способен, но фигура в изысканном фраке говорила иначе: глаза блестели в темноте, пока парень бился в агонии, ощущая, как силы покидают его тело, органы сжимаются, сворачиваясь иголками, раздирая изнутри. Эннеко казалось, что так прошли часы, часы непрекращающихся мучений, но он тогда не мог различить цифры за стеклом, зрение смазалось то ли от странных масел, то ли от обыкновенных жгущих не хуже огненной настойки слёз. Резкая боль преследовала его в кошмарах, он бился в припадке, громко кашляя, пачкая постель вязкой тёмной жидкостью, бил руками по стене, от чего становилось только больнее, а пульсация в ногах заставляла ворочаться с бока на бок, поджимать колени, а затем сворачиваться в клубок, пряча влажное лицо от невидимых свидетелей, но когда просыпался, уже ничего не помнил, только видел перед собой стену. Чаще всего она была покрыта мраком, а очертания полос на обоях размывались, терялись, но порой парень видел яркие полосы света, проникшие через приоткрытые шторы: они неровно ложились, растягивались по стене, а в воздухе были видны мелкие пылинки. И он снова засыпал. Удивительно, как все эти люди смотрят ему в глаза или даже просто замечают время от времени после того, как тащили его на руках, подтирая кровь и содержимое его желудка с дорогих сверкающих полов, видя заплаканное и искажённое в непонимании и ужасе лицо юнца, который просто оказался не в том месте, не в то время (Он старался убедить себя в этом). Глубоко вздохнув, Эннеко попробовал встать, положив влажную руку на тумбочку. Сначала он опустился на колени, пролетая мимо выбранной опоры, напрягшись, прикрыл глаза, погружаясь на некоторое время в звенящую тишину комнаты, сливаясь с непроглядной темнотой, однако из окна проникал тусклый серебряный свет, придающий немногочисленным вещам их примерные очертания. Простой стол, на котором не было ничего лишнего, только небольшой компьютер и пластмассовые ячейки для канцелярии, стул, напротив кровати у другой стены, что находилась буквально в шагах четырёх от неё, стоял большой деревянный шкаф, практически пустой, на стальных плечах висела его одежда, большая часть которой была выдана Просвещёнными, чтобы необразованному южанину, который привёз с собой из дома лишь глупые шорты, футболки да один костюм, который ещё застал молодость Хуана Первого, было в чём ходить и не позориться. Раньше в этой комнате хранили какие-то документы, поэтому в шкафу было много полок и выдвижных ящиков. В самом нижнем, под накинутыми друг на друга майками (Эннеко попытался выбрать самые нелепые и "отвратительные" на чопорный взгляд агентов, чтобы никому и в голову не пришло копаться в них без особо важной причины), парень прятал свои личные вещи, которые не мог оставлять в столе. Пакет с небольшим запасом различных сладостей, которые он покупал при любой возможности, а затем складывал в этот тайник, словно это было под строжайшим запретом, фотография родителей, бережно хранимая в застеклённой рамке, сложенный в четыре раза рисунок лошади, который ему недавно подарил какой-то мальчик на улице, коробка из-под обуви, где покоились модельки кораблей, безумно им любимые, цветные карточки из киосков. Ничто из этого он не хотел показывать. Выждав момент, другой, практически погружаясь во внезапно спокойный сон, ухватился за стул, поднимаясь, однако всё ещё ссутулившись, полусогнувшись. Ноутбук стоял раскрытым. Где-то в папках всё ещё лежит неотправленное письмо, которое он никак не мог закончить уже месяц. В конце каждого дня он садился за стол, откидываясь на жёсткую спинку резного стула, касался клавиш, набирал одно-два слова, а затем впадал в ступор, теряясь вопреки своему известному таланту к сочинению невероятных историй. Он хочет домой. Домой к маме и папе, которые совершенно не знают, где он сейчас и что с ним происходит. Он обещал им, что устроится на работу, обязательно поступит в колледж и будет писать каждый день, присылать фото с друзьями (чтобы у него не было друзей? Они и в жизни не поверят, что это возможно), но вместо этого ограничивается короткими сообщениями раз в несколько недель, словами "Привет", "всё здорово", "учусь", "познакомился с классными ребятами", которые ничего общего с реальностью не имели. Иначе нельзя было. Но он сядет за стол и напишет им, когда ему станет лучше, скажет, что был немного занят на подработке, готовился к тестам, чтобы быть наравне с лучшими студентами, не забудет и о том, как сильно их любит, скучает, и что с нетерпением ждёт посылку с подарком на свой день рождения, как и возможности снова увидеться с ними. В уголках снова стало влажно, Эннеко начал стягивать с себя одежду, бесцеремонно роняя её на пол, отрывая пуговицы, когда не вышло снять рубашку через голову, оголяя живот, затем плечи под хруст ниток, отправляя теперь уже тряпки под ноги, неосознанно пару раз наступив на них, словно желая втоптать их в землю из глубокого чувства отвращения. Сейчас сознание было хрустально чистым, внутри ощущалась лишь непривычная пустота, ни глубоких мыслей, ни воспоминаний, покрытых туманом. Эннеко показалось, что он достиг той заветной точки в самоединении, которую стараются найти с помощью различных духовных практик. Захотелось снова лечь на грязное бельё и оставаться в неведении и спокойствии до конца своих дней, не явиться завтра на привычное место, чтобы разбирать бумажки и раскладывать их по ящикам, просто слиться в одно целое с матрасом и одеялом, которое было единственным спасением от отвратительно промозглой погоды Лондона. В дверь тихо постучались. Эннеко приподнял голову и, тяжело вздохнув, на негнущихся ногах подошёл к двери и, прислонившись лбом к прохладной поверхности лакированной доски, отодвинул задвижку в стальной карман, позволяя открыть снаружи, что и произошло: ручка повернулась, тусклый свет из коридора просочился сквозь небольшую щель, чем больше она становилась, тем дальше он проникал, пока не смешался со слабым ночным свечением. Дверь тихо прикрыли. На парня смотрели два острых голубых глаза, что по-прежнему выделялись в темноте. Поправив на себе пиджак, тот неуверенно осмотрелся по сторонам, медленно привыкая к темноте, явно не решаясь включить свет, будто бы зная, что может увидеть вместо расплывчатых контуров и блестящих капель по всему полу. - Как ты? Эннеко слабо улыбнулся, услышав родной голос и, не рассчитав с опорой, уткнулся парню в грудь, заводя руки ему за спину, но не обнимая, не имея сил на что-либо ещё, кроме как стоять, вслушиваясь в чужое приглушённое сердцебиение, невероятно тихое, практически не заметное человеческому уху тиканье настенных часов, движение стрелок, цепляющихся друг за друга деталей в механизме. Хотелось спать. Отто аккуратно подхватил его, поднимая на руки и, переступая через кучу одежды и ведро, едва не спотыкаясь о него, опускает Эннеко в постель, не сводя взгляда с полуобнажённого тела, цепляясь взглядом за чуть выпирающие кости таза, что выглядывали из-за чёрной ткани боксеров, и плечи, ставшие менее гладкими с последнего раза, как ему приходилось видеть его без одежды. Эннеко и сам знал, что медленно тает подобно сахару, но предпочитал особо не обращать на это внимание, отщучиваясь, что наконец-то стал худеть после перехода с южной диеты на строгий английский паёк. - Уже лучше. Его лицо нельзя было сейчас увидеть, но испанец почувствовал на себе взгляд, полный сомнения, скептицизма. Отто не верил и единому его слову, всегда знал, говорит ли он правду или пытается что-то скрыть, утаить. Эннеко это чувствовал, как и Отто, что его немой вывод совершенно верен. Парень не знал, как именно его друг проворачивает подобное, это и пугало, и внушало восхищение. Этому учат в Академии, все её выпускники способны пробираться вглубь людей и перекладывать их начинку из одной тарелочки в другую, измерять вес каждого слова, суждения, отковыривать корочки, копать так глубоко, как только возможно, разбирать по ниточкам, сортировать, помечать маркерами на все случаи жизни, а затем переносить всё в личный архив и хранить, пока сохранны они сами. Именно так себя чувствовал Эннеко, когда ему приходилось сталкиваться с кем-либо из высших офисов, но Отто был другим, он делал это так аккуратно, что парень практически и не замечал, как в него погружали мысленный пинцет. Под внешней маской холодности и безразличия явно что-то скрывалось и перетекало, только испанец пока ещё не понял, что именно. Этот агент в неизменном чёрном пальто и жёстком воротнике интересовался им больше, чем кто-либо ещё, и Эннеко хотел верить, что не безразличен ему так же, как и он ему, но с каждым днём его способность доверять проходила испытание за испытанием, истощаясь и начиная крошиться. Как бы то ни было, Отто его единственный друг в этом месте, во всём городе и большой стране, выбирать не приходится. Эннеко хотел задать вопрос, который давно вертелся на языке, но его опередили, голубые глаза сверкнули в лунном свете, было видно, как Отто присел на стул, закинув лодыжку на колено, он взял в руки карандаш и стал неспеша крутить его между костяшками, внимательно наблюдая за каждым его движением, полностью контролируя отклонение стержня, но порой тот непроизвольно выскальзывал и замахивался слишком сильно, рассекая воздух со звуком, который можно было услышать в полнейшей тишине этой комнаты. В такие моменты его зрачки едва сужались, но лицо оставалось неподвижным, пока он не заговорил. - Я не знаю, сколько это будет продолжаться и нет, я не знаю, что им нужно. Эти слова ничуть не утешали, Эннеко захотелось взвыть и скрыться внутри одной из стен, желательно никогда из неё не выходить, но завтра снова вставать, снова отвечать на одни и те же вопросы, погружаться в ужасные фотографии, прикреплённые к делам и чувствовать лёгкое отвращение, иногда подступающую желчь, но не более. Уже привык. Отто выпрямился и пересел к нему на кровать, положил руки на живот, оглаживая намечающуюся впадину, а затем на плечи, расправляя чужую спину, помогая сделать глубокий вдох. Эннеко был безумно ему благодарен, зацепился пальцами за рукав, сминая, словно ребёнок, который не хотел отпускать родителя после прочитанной сказки, так слабо, что его пальцы можно сбросить одним раздражённым взмахом руки, но этого не случилось. - Тебе стоит быть осторожным, Эннеко, всё становится только хуже. О да, он знал, об этом говорили все, кому не было лень раскрыть своего рта: на днях был найден мёртвым в своём кабинете один из Просвещённых с петлёй из оголённых проводов на шее, побитыми руками, порезами от тонкого лезвия, аккуратными, словно их оставил искусный мастер. Это не было слишком странным и шокирующим событием, ведь в месте с большой конкуренцией такое случается часто, периодически в высших кругах учёные сменяли друг друга, пока другие пропадали или лежали под слоем сырой земли в парке на краю города. Эннеко слышал, что обязательным условием сдачи экзамена в академии является дуэль, в ходе которой необходимо убить своего напарника, что символично означало избавление от привязанностей и способность нести службу британской короне, но это казалось до такой степени диким, что парень не решался об этом думать, ведь если это правда, то, получается, Отто убийца?.. Нет, он не верил, не хотел в это верить и был готов находить любые оправдания, сам того не осознавая. Но если это правда, то к чему лишние вздохи, когда особо вредный и своенравный Просвещённый покинул свой пост таким обыденным по нравам организации образом? Пока не нашли никаких улик, всё совершенно чисто, на проводах никаких отпечатков, как и на теле доктора Ройленса, ничего, за что можно было зацепиться. Херриё и его секретарь ходили невероятно раздражёнными, пока Эннеко боялся попадаться им на глаза. - Я не знаю, что будет дальше, поэтому не делай резких движений, будь внимателен, без глупостей, - голос был ровным, как поток воды из фляги с раствором соли, но что-то изменилось, какая-то мелкая деталь, что неосознанно напрягала, не давая о себе знать напрямую, - Не лезь куда не следует, - Отто наклонился к нему, заглядывая в глаза, Эннеко показалось, что он смотрит в глубины северного моря, - Ты должен выдержать, иначе никак. Что происходит? От чего он так старательно пытается его укрыть? Стало ещё тревожнее, с лица ушли оставшиеся краски, Эннеко смотрел на своего друга, пытаясь найти хотя бы какие-то ответы, но тот снова замолчал, ставя точку в их разговоре на сегодня. Он что-то скрывает, не говорит, парень это чувствует. От этого и обидно, и страшно, но он не смеет перечить, от досады закусывая губу, чувствуя подступающую тошноту. Слишком слаб, чтобы стоять, слишком слаб, чтобы знать правду. Ему начало казаться, что его не выпустят отсюда никогда, будут проводить болезненные ритуалы и дальше, пока он не перестанет дёргаться на стуле посреди комнаты и замолкнет, губы посинеют, а люди с постными лицами что-то пробурчат под нос и вынесут его, схватив за ткань штанов, вперёд ногами... Вдруг перед глазами возникла смазанная картина, но с каждой секундой она становилась всё более явной и реалистичной, погружая в себя. Он видит темноту, слышит шипение, мычание, рвётся ткань, а затем с замиранием сердца встречает взглядом Отто, вот он хватает мужчину сзади, затыкает ему рот ладонью, проносится карманный нож, момент и обруч из острых проволок обхватывает шею учёного, он дёргается, пытается ухватиться руками за провода, пока Отто хладнокровно давит ему на спину и тянет на себя импровизированную петлю, слышатся хрипы, кровь льётся на пол и брызгает на бледные руки. Эннеко смотрит на него, раскрыв глаза, эмоции сдержать не получается, но Отто будто бы этого не замечает, гладит неловким движением по лбу и, поднявшись, уходит без каких-либо слов прощания, как и всегда, оставляя парня наедине с собой в грязи, затхлом воздухе с кислым привкусом. Он был так занят, чувствуя боль в своём теле, что совсем не заметил, как его сердце перестало биться ещё когда он поднялся с кровати.