Свет

Тишина, наступившая после исчезновения Призрака, была гуще порохового дыма. Она висела над двором асиенды, придавленная грузом немыслимого. Воздух, только что разорванный выстрелами и яростью, теперь звенел от абсолютной, оглушающей пустоты. Бандиты не смотрели друг на друга. Их взгляды блуждали по окровавленной земле, цеплялись за трупы чужаков, но не находили точки опоры. Взрыв случился у Дэвида Брауна. —НЕТ! Его хриплый рёв разорвал тишь. Он сорвал с себя белую, аккуратную повязку и швырнул её в пыль, как отравленную гадину. —НЕТ, ЧЁРТ ПОБЕРИ! ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Крича он вскосил пошатываясь, рана на боку сочилась багровым по грязи рубахи. —Я его убил! Я... мы все... Голос сорвался, превратившись в надрывный, почти плачущий шёпот. —А он... а этот ублюдок... он пришёл и... и... Блондин не мог выговорить "помог". Это слово жгло ему горло кислотой стыда. —Он надо мной посмеялся! Выкрикнул он найдя наконец объяснение, в которое мог поверить его измученный мозг. —Думает, я теперь ему чем-то обязан? Думает, я его благодарить должен? Я ВЫРЕЖУ ЕМУ СЕРДЦЕ И ЗАСТАВЛЮ ЕГО СЪЕСТЬ! Тоудвайн, всё ещё закутанный в злополучное пончо, мрачно кивнул. Его собственный страх искал выход в знакомой ярости. —Верно. Не может же он просто так исчезать и появляться. Должна быть лазейка. Нора. —Мы его возьмём. Фраза прозвучала негромко, но с такой убеждённостью, что даже Дэвид замолк. Все взгляды обратились к Глантону. Тот стоял, опираясь на ружьё, его лицо было усталым и жестоким. —Хватит этих игр в призраков. Он мешает бизнесу. Он встал у меня на пути. И он заплатит. Не смертью — она ему, видно, не указ. Он заплатит болью. Унижением. Мы возьмём его, посадим на цепь и будем ломать. Снова и снова. Пока от его принципов не останется мокрое место. Пока он не взмолит о смерти, которую мы ему не дадим. Идея упала на благодатную почву. В их глазах загорелся мстительный, хищный огонёк. Владеть тем, кого нельзя убить. Превратить необъяснимый ужас в предмет, в игрушку, в доказательство своей власти, это язык, который они понимают —Он придёт снова Раздался тихий, пророческий голос Холдена. Его взгляд был устремлён в пустоту, где растворилась фигура. —Не может не прийти. Его природа — вмешиваться. Исправлять. Это его закон, столь же неумолимый, как наш. Он явится, чтобы помешать следующей резне, чтобы подобрать следующего раненого. И в этот момент... мы его поймаем. В нём не было ни злобы, ни жажды мести. Был лишь безжалостный интерес. —Мы не будем его убивать. Мы будем его... собирать. Как редкий минерал. Как бабочку, чья жизнь слишком коротка, чтобы изучать её в полёте. Мы поместим его в банку и будем наблюдать. Я хочу узнать, что произойдёт с его "сиянием", когда у него отнимут небо. Сказал он подойдя к тому месту, где валялась окровавленная повязка, и поднял её своими огромными, нежными пальцами. —Он дал вам образец своей сущности. Теперь наша очередь взять образец с него. Целиком. Идея овладела ими полностью. Паранойя и ярость нашли фокус, преобразовались в чудовищный, но понятный план. Они больше не безумцы, преследуемые призраком. Они охотники, выслеживающие самую ценную дичь. ☆ミ Их путь был отмечен огненными вехами. Не целенаправленным геноцидом по контракту, а мелкими, почти непринуждёнными жестами абсолютного презрения к миру, который они пересекали. Проходили через ранчо, оно было слишком бедное даже для их внимания. Но Тоудвайн отстал от своих, прикуривая сигару от походной лампы. Его взгляд упал на покосившуюся конюшню, откуда доносилось тихое фырканье. —Спите, милашки Прохрипел он и, ни на секунду не задумываясь, швырнул лампу внутрь, в кучу сухого сена. Не оставшись смотреть на возгорание, просто двинулся дальше к своим. Из-за его спины уже рвался в ночь треск дерева и дикое, полное ужаса ржание лошадей, смешанное с отчаянными криками выбежавшего из дома селянина. На следующем же привале Судья Холден, пока банда варила похлёбку, удалился к одинокому колодцу на краю покинутой фермы. Он не пил. Долго смотрел в его тёмную глотку, словно читая там какую-то древнюю надпись. Потом достал свой нож, перерезал верёвку, на которой висел тяжёлый деревянный журавль. Блок с треском сорвался, и вся конструкция с грохотом рухнула вниз, в глубину, унося с собой ведро и надежду любого будущего путника. Молодой бандит, тот самый, что предлагал разорвать Мерцающего мулами, нашёл у дороги крошечную, сложенную из камней святыню с потёртой деревянной фигуркой святого. Справив в неё малую нужду, забавы ради, он принялся пинать сапогом, пока груда камней не рассыпалась в прах. Он даже не запомнил, какому святому она была посвящена. Ему было важно ощущение, этот хруст под ногой, окончательность разрушения. Весь поступок как подтверждение его существования в мире, где всё можно сломать. Они взяли одного-единственного мексиканского солдата, слишком юного и испуганного, чтобы оказать сопротивление. Его привязали к дереву на ночь и утром, прежде чем уйти, Браун, всё ещё злой и молчаливый после истории с повязкой, подошёл к нему. Не говоря ни слова, движеемый скукой выколол ему глаза кончиком своего ножа. Передавая ту немую ярость, что копилась в нём после встречи с Призраком. Солдат не кричал. Он лишь тихо стонал, когда они уезжали, оставляя его слепым и привязанным к мёртвому дереву в мёртвой пустыне. Их караван остановился в таверне. Там подобрали ещё одного члена банды и его пиявку, которая, вскоре, стала паразитом их группировки. Дым стоял коромыслом, пахло дешёвым виски, потом и пылью. В углу, чуть в стороне, сидели двое. Крупный, безучастный детина с шрамами на руках и чедушный, лопоухий паренёк со взглядом затравленного зайца. Он сидел так, будто пытался стать частью стены, но при этом его колено почти касалось колена мужчины. Дэвид отхлебнув из бутылки, скосил на них взгляд, полный ленивого любопытства. Он ткнул локтем в сидевшего рядом местного старожила, давно научившегося не встречаться глазами с этими пришлыми дьяволами. —Эй, старик Сипло проговорил он —А чего это они парочкой-то? Братья, что ли? Старик, не поднимая головы, помотал ею. Он знал, что лучше ответить быстро. —Не-а... Они мальчишками были Голос его был плоским, как выжженная равнина. —Этот, Билл, вечно Шона задирал. По всякому. Думали, ну, всё, терпению конец... не может же парень быть настолько тряпкой. Думали, Шон когда-нибудь возьмёт да и прирежет его ночью. Хэх... Седой сделал глоток своего виски, давая тягучой паузе повиснуть в воздухе. —По итогу, чтобы травлю эту прекратить, Шон взял... да и отсосал своему мучителю хуй. Салун на секунду замер. Даже привыкшие ко всему головорезы перестали перешёптываться. Потом взрыв хохота от большинства. Звериная, похабная ругань смеха. Со стуком кулаков по столам, удушающим кашлем и слезами на глазах. Для них это апофеоз абсурда и слабости. Идеальный анекдод. "Чтоб я так жил! Значит, так-то оно верней оказывается, чем ножом-то махать!", "Эй, Тоби! Глянь-ка! Может, и ты мне так мириться будешь, коли я тебя очередной раз обыграю?" А вот человек с виселицей на шее не смеялся. Он коротко хмыкнул, а в его глазах мелькнул усталый цинизм. Видевший все формы человеческого падения, он понял эту историю на другом уровне. Пути выживания могут быть до одури извращёнными. Судья тоже не смеялся, просто улыбнулся, будто нашёл недостающее звено в своём воззрении мира. Он поднял свою громадную фигуру и подошёл к их столу. Его голос прозвучал громко и ясно, заглушая смех —Великолепно Сказал он, обращаясь ко всем, но глядя на Шона и Билла. —Вы видите перед собой не братьев и не друзей. Вы видите чистую, неразбавленную форму договора. Сила подчинила слабость, а слабость, дабы не быть уничтоженной, предложила силу ублажать. Война — это не только свинец и сталь. Война — это форма всех отношений. И вот её итог: мир, купленный ценой рта. Разве это не прекрасно? Разве это не истина? Его слова повисли в воздухе, на мгновение заставив смех стихнуть. Снова Судья превратил вульгарный анекдот в акт философского откровения, показав всем дно, на котором они находятся. Сам Билл мрачно нахмурился и сжал кулак. Ему не нравилось, что его собственность стала предметом всеобщего обсуждения и не выдержав рявкнул —Заткнитесь, чёрт вас подери! Но это лишь снова подстегнуло хохот. Шон смотрел в стол, и его щенячий взгляд был от того кто давно прекратил быть человеком, став тем чью историю, которого рассказывают в салуне для потехи. Когда банда покидала поселение блондинестый бондит крикнул через всё улицу, вызывающе ухмыляясь. —Ну что, Билл, тащи свою шлюху! Смотри не растеряй по дороге! Хэх... Делиться будешь! Билл, который до этого лишь мрачно отмалчивался, на этот раз не стал огрызаться. Что-то щёлкнуло в его сознании. Не защита "собственности", а холодный, практический расчёт. Он окинул Шона быстрым, оценивающим взглядом. —Делиться Дробурчал он, обращаясь уже ко всей банде —Дело хозяйское. Всё в этой жизни имеет свою цену. Он не уточнил цену сразу, давая идее вызреть в умах этих огрубевших мужчин. Но когда они разбили очередной лагерь, и между ними пошёл по кругу бурдюк с виски, а глаза начали блуждать в поисках не только привала, но и отвлечения, Билл подошёл к делу напрямую. Он встал рядом с Шоно, который сидел, сгорбившись, у колеса повозки, и просто объявил, как объявляли бы цену на вещи. —Кто хочет к моему мальчику — плати. Паёк, патроны, табак. Смотрите по совести. Одни оставались безучастны, вторые плевались от возмущения, другие платили и пользовались. Тот хлюпик же, кажется, ищущий мягкость и признания везде, был рад хоть такому. Пустыня сменилась бескрайними холмистыми прериями, где ковыль, подгоняемый ветром, серел, как сталь наточенного ножа. Они остановились на несколько дней у пересыхающей речушки. Нужно было пополнить табун. Лошади, как и люди, были расходным материалом в их бесконечном марше, и потери требовалось восполнить. Охота на диких мустангов была кровавым балетом. Бандиты, действуя как загонщики, отсекали от основного табуна молодых и сильных жеребцов, загоняя их в узкое каменное ущелье. Воздух дрожал от грома копыт, хриплых криков ковбоев и дикого ржания загнанных в ловушку животных. Судья Холден, вопреки своему обыкновению, принимал самое активное участие. Он не стрелял и не бросал лассо. Его огромная белая фигура казалась невесомой, а его руки, могучие и точные, хватали обезумевших от страха лошадей за гривы, ломая их бешеный бег одной лишь силой, валяя многосоткилограммовых животных на землю, где те замирали в параличе ужаса перед этой неестественной мощью. Это было зрелище, одновременно восхищавшее и жуткое. К вечеру, когда пыль улеглась и несколько новых, уже покорных, лошадей стояли на привязи, лагерь погрузился в усталую рутину. Малец сидел поодаль, чистя свое ружье, его взгляд время от времени скользил по могучим плечам и спине Холдена, все ещё покрытым пылью и потом от нечеловеческого усилия. К нему, сгорбившись и кашляя, подсел Безбожный священник. Тот самый, чья вера давно обратилась в пепел. Он молча посидел минуту, глядя на костёр, что и Малец, а потом заговорил тихо, так, чтобы их не слышали другие. —Видел, как он с лошадьми управляется? Голос его был хриплым, как скрип старого дерева. —Словно Самсон, посланный в наши дни. Только не филистимлян, а самую дикую тварь укрощает. Малец не ответил, лишь чуть кивнул, не отрывая взгляда от затвора. —Я тебе рассказывал, откуда он взялся? Священник не ждал ответа. —Нет, не рассказывал. А стоит. Ибо знать, с кем идёшь, — значит уже наполовину быть спасенным. Или проклятым. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, будто перебирая в памяти старые, истлевшие свитки. —Был такой город, Наката... или Накога... неважно. Город, как город. Говорят, там он и объявился. Взял да и объявился, из ниоткуда. Ни детства у него не было, ни отца с матерью. Просто явился в одну ночь, взрослый, как есть сейчас. И пошёл по салунам, по трактирам, вызывать на состязания всех подряд. Парень наконец поднял глаза, в его усталом взгляде мелькнул интерес. —Состязания? В чём? Тихо переспросил он. —В чём? Хрипло усмехнулся Тобин —Во всём. В стрельбе. В борьбе. В танцах. В том, кто дольше просидит под водой. В том, кто больше съест. В том, кто знает больше языков или названий звезд. И везде, слышишь, везде он побеждал. Не силой, нет... знанием. Он знал, как победить. Знает наперёд. Будто он уже прожил эту жизнь и теперь просто переигрывает её по своей воле. Он посмотрел на фигуру Судьи, который теперь сидел у своего костра и что-то зарисовывал в дневник. —Говорят, он ни разу не спал. Никто не видел, чтобы он закрыл глаза. Он сидит и смотрит. Всё видит. Всё запоминает. Он коллекционирует знания, мальчик. Знания о мире. О растениях. О животных. О людях. О том, как они ломаются. О том, как они умирают. И все это он записывает в свою чернокнижную книгу. Он не человек. Он — явление. Как чума. Как засуха. Он пришёл, чтобы доказать одну-единственную истину: что воля человека — ничто. Что его душа — пыль. Что всё, во что мы верим — доброта, честь, вера, любовь — это всего лишь детские сказки, которые он одной левой может разорвать в клочья. Он — пророк от той пустоты, что скрывается за звёздами. И он проповедует, что единственный бог, достойный поклонения — это война. Война всего против всего. И мы... Он обвел рукой спящий лагерь —Мы всего лишь его паства. Грязные, грешные, обречённые апостолы его безумного евангелия. На этом он замолчал, дав своим словам повиснуть в ночном воздухе, смешаться с треском костра и далеким воем койота. —Так что смотри на него Закончил он, поднимаявшись с корточек, хрустя старыми костями. —Смотри и помни. Ты можешь бежать от индейцев, от солдат, от голода. Но от него... от него не убежишь. Он везде. Он уже знает, какой будет твой следующий шаг. Даже если ты сам его ещё не сделал. Малец снова оставили одного с тяжёлыми мыслями и образом бледного, всемогущего демона, который не спит, не устаёт и коллекционирует мир, чтобы однажды доказать его полную и окончательную ничтожность. Совсем быстро Малец, думая об этой истории и о прошлых событиях с Мерцающим Призраком, вдруг пришёл к вопросу, холодному и тяжёлому, как речной булыжник:"Тогда... кто есть Мерцающий?" Если Судья пророк войны, явление, пришедшее из ниоткуда, чтобы доказать, что воля ничего из себя не представляет, а жизнь просто пыль... то что Призрак? "Почему тот старик сказал, что они с Судьёй похожи?" Малец перебирал в памяти образы, как патроны перед боем. Холден всё видит, всё знает, всё записывает. Мерцающий тоже. Он появляется там, где нужно, словно заранее знает, куда они придут. Он читает их маршрут, как Холден читает законы природы. Оба они не укладываются в рамки обычных людей. Один гигантская, бессонная сила, коллекционирующая факты о смерти. Другой, неуязвимая тень, коллекционирующая акты милосердия. Оба действуют с холодной, нечеловеческой эффективностью. Бледный служит закону силы. Его воля единственный закон, Мерцающий же служит иному закону. Он служит памяти, порядку и долгу. Оба неумолимы и не могут поступить иначе. Спотыкаясь, мысль натыкается на главное:"Откуда пришёл этот Призрак?" Если Судья явился из пустоты, из Накаты, как явление стихии, то Мерцающий... Малец смотрит на свои руки, вспоминая ветку полыни на могиле. Вспоминая, как Призрак перевязывал рану Брауну, что было с профессиональной необходимостью исправить нарушенный порядок. Парня осиняет. Судья Холден, лицо войны, хаоса, силы, стирающей всё в пыль. Мерцающий Призрак лицо памяти, порядка, долга, попытки сохранить форму даже после смерти, противостоять забвению. Фундаментальные силы мироздания, сошедшие с ума в мире, где нет того кто мог бы их уравновесить. Война создаёт мёртвых, которых нужно похоронить, руины, которые нужно отметить. Память единственное, что придаёт войне смысл, против чего она, в конечном счёте, и направлена. Холден охотится на Мерцающего, потому что его существование, это вызов его всевластию. Мерцающий является снова и снова, потому что война Холдена как бесконечный источник работы для него. Он окидывает взглядом спящих бандитов. "Мы просто поле, на котором они сражаются." Одновременно ужасает и приносит странное утешение. Их страдания, их смерть не просто бессмысленная жестокость. Это часть некоего чудовищного противостояния, смысл которого им не дано понять. В этом противостоянии у Судьи Холдена, впервые за всю вечность, появился равный противник. Не человек, которого можно сломать, а принцип, которого нельзя убить. Тем временем на другой стороне лагеря разрасталось ночное волнение. Лопоухий Шон перестал съёживался, когда к нему подходили. Он стал встречать их скользящие, заискивающе-провокационные взгляды. Уголки его губ подрагивали в намёке на улыбку, которую он видел на лицах проституток в салунах. —Что, скучно в дороге, большой? Его голос звучал нарочито тихо и чуть сипло, будто он перенимал манеры самой дешёвой потаскухи. —Могу скрасить... За небольшую платку, конечно. Этот парень мог "нечаянно" задеть кого-то из банды, проходя мимо, и тут же отскочить с притворным испугом, который был частью игры. За короткое время он научился торговаться за свой "товар", выпрашивая не паёк, а какую-нибудь безделушку. Перо, блестящую пуговицу, как знак "особого" расположения. Эти вещицы он трепетно собирал, словно это были доказательства его "успеха". Для них это было одновременно отвратительно и забавно. Они видели фарс, но играли в него, потому что это усиливало их ощущение власти:"О, смотри-ка, наша шлюшка сегодня в ударе!", "Ну что, мальчик, покажешь свои фокусы?" Его попытки заигрывать лишь укрепляли их презрение, но и делали его более предсказуемым инструментом. Билла начало это раздражать. Изначально он владел тихим, запуганным существом. Теперь этот "продукт" приобрёл собственный, уродливый бренд. Это подрывало его абсолютный контроль. Он мог грубо одёргивать Шона:"Заткнись и не выёживайся. Твоё дело — молчать и подчиняться". Глэнтон безмолвен, ему всё ровно, пока этот цирк не мешает их делам. Судья же как-то остановил Шона своим гигантским присутствием:"Ты перешёл на сторону своего палача и теперь целуешь его плеть, называя её своим скипетром. Ты думаешь, что обманул судьбу, став господином в царстве рабов? Человек — это существо, которое не просто приспосабливается к грязи, но начинает называть её домом и украшать её своими фантазиями." Эти заигрывания были последним, отчаянным криком его уничтоженной личности, который внешне выглядит как добровольное согласие. Кто-то из банды, хмельной и скучающий, принёс из разграбленного фургона выцветшее женское платье и швырнул ему в лицо со словами:"Надел, шлюха, повесели нас!" Шон не сжался, а почти с благоговейным видом он стряхнул пыль с ткани. У той же повозки, он позволил этому бандиту, плохо понимавшему, что он делает, размалевать своё лицо сажей и соком каких-то ягод. Получилось криво, дико, словно ритуальная маска. —Как, там, девки рожу малюют? Неуверенно спросил тот, орудуя грязным пальцем. Лопоухий лишь кивал, ловя своё отражение в блестящем медном котелке. В этом уродливом, неузнаваемом лице он видел не позор. В нём он видел маску за которой можно спрятать последние остатки того что когда-то мечтал о любви. Теперь он Шлюха, с большой буквы. Это была его работа, его амплуа, его личность. Билл, наблюдая за этим, испытывал сложную, ядовитую гамму чувств. Его маленький бизнес процветал, "украшенный" товар пользовался ещё большим спросом, рождая новые, извращённые формы веселья. Но эта самодеятельность, эти цацки, всё это было проявлением воли, пусть и в рамках отведённой ему роли. В их редкие моменты наедине, когда Шон перебирал свою жалкую коллекцию из блестящего камушка, обрывка ленты, стекляруса, Билл не выдерживал, хватая его за шиворот, прижимая к повозке. —Это что ещё за хлам? Его дыхание пахло перегаром и злобой. —С кем-то сбежать от меня задумал, что ли? Кто тебе эту дрянь сунул? Нахер ты её хранишь? Тот не сопротивлялся. Он смотрел на него снизу вверх своим подведённым, щенячьим взглядом, в котором читалась не столько покорность, сколько просьба о признании. —Это... это же мои вещички Бормотал он. —Я же заработал... Я же хороший? В этих словах была жалкая, отчаянная попытка вписаться в правила игры, которую он сам для себя придумал:"Если я буду идеальной шлюхой, если я буду украшать свой стойл, то, может быть, это место станет моим домом, а мой хозяин — моей семьёй". Высший цирк. Они играли с ним, как с шутовской куклой. Его платье и краска стали частью фольклора банды, анекдотом у костра. Судья увидел в этом не трагедию, а эволюцию. Даже изрёк, глядя на размалёванного Шона:"Хэх, он не просто принял свою природу. Он возвёл её в культ и украшает алтарь, на котором приносит себя в жертву. Думает, что служит себе, но на деле он служит лишь великому танцу насилия, чьим пассивным партнёром он является." Все понимали что их пророк прав. Они давно заметили что он часто оказывается во всём прав. ☆ミ Следующую встречу с Призраком организовал именно он. Их ждала заброшенная шахтёрская деревушка в каньоне. Узкое ущелье с единственным входом/выходом, похожее на каменный мешок. Идеальная естественная ловушка. Несколько полуразрушенных зданий, главное из которых, старая контора с массивной, поддающейся баррикадированию дверью и решётками на окнах. Банда не просто нападает на деревню. Они действуют методично, как хирурги. Захватывают конкретную группу, а именно школьного учителя и его учеников, которых застали в классной комнате. Их не убивают сразу, их запирли в той самой конторе. Банда поджигает остальную деревню, создавая хаос, но главное здание оставляют нетронутым. Они занимают позиции на склонах каньона, контролируя все подступы. Затем сам Холден громко объявляет точно зная, что Призрак его слышет. —У нас тут гости. Учитель и детки. Умирают от жажды. Решим мы их судьбу на рассвете. Если, конечно, кто-то не придёт обсудить их освобождение. Лично. Потом ожидание. Ничего не делают. Просто ждут. Они знают его "закон". Он не может позволить этим людям умереть, особенно детям. Он не может не прийти. Это принуждение к диалогу, к явке. Члены банды нервно стояли там в ожидании, застывшие в напряжении, свет костра падал им на спины, а их собственные, уродливо вытянутые тени лежали перед ними, достигая стен каньона. Судья Холден был неподвижен, его гигантская тень была самой тёмной и чёткой, монолитной, как вырезанная из вещества ночи. Это было не дрожание пламени. Не игра света. Они все, до единого, увидели, как чёрный силуэт на земле отделился от ног Холдена. Сначала это была просто плоская тень, а затем она приподнялась, оторвалась от земли, обретая объем, плотность и форму. Из двумерной черноты она вытянулась в трёхмерную фигуру, всё ещё состоящую из чистой тьмы, но уже узнаваемую, высокую, в другом пончо, с неоформленным лицом. Он вышел из тени Холдена. Буквально. Не обман зрения. Они видели, как нечто отсоединилось от тени Судьи и приняло форму их "знакомого" добродетеля. Воздух замёрз. Никто не издал ни звука. Это было невозможно и нарушало все законы, которые они знали. Мерцающий стоял теперь между ними и тенью Холдена, из которой он "родился". Он был живым воплощением порождением самого мрака их предводителя. Судья, впервые за всю вечность, медленно, очень медленно повернул голову. Его белые глаза, лишённые ресниц, расширились. В них не было страха. Был шок, чистейшее изумление перед фактом, который он не мог немедленно каталогизировать. —Любопытно... Его голос, обычно мелодичный, прозвучал приглушённо и хрипло. —Ты... не просто противостоишь мне. Ты — моё отрицание. Ты рождаешься из моего же присутствия. Существование тени на лице, как уже ясно, не обусловлено шляпой, в ней, там где должны были быть глаза, мерцали две крошечные звезды с новой, пронзительной интенсивностью, будто видя настоящего его, впервые. —У всякой силы есть цена Прозвучал тихий, безжизненный голос Призрака —Я — счёт, который ты обязан оплатить. Ты создал меня собой. В этот момент оцепенение бандитов лопнуло, сменившись животным, суеверным ужасом. Они сражались с призраком, а он оказался тенью их собственного дьявола. Всё ещё не в силах отвести взгляд, он прошептал слова, которые навсегда изменили суть их охоты. —Значит... чтобы уничтожить тебя... мне придётся уничтожить часть себя. Прекрасная дилемма. Совершенный эксперимент. Холден выходит ему навстречу без оружия, не давая тому первому перейдти к делу. —Тем неменее. Как я и предсказывал. Твой закон сильнее инстинкта самосохранения. Прекрасный образец для изучения. —Выпусти их. Голос Мерцающего ровен. —Я здесь. —О, нет Почти ласково отвечает Судья. —Это было бы слишком просто. Ты обменял себя на них. Я принимаю твою жертву. Но сначала... демонстрация. По его сигналу бандиты на склонах начинают методично,с интервалами, расстреливать других уцелевших жителей, которых они прятали в сараях. Не всех сразу. По одному. —Видишь? Голос теперь спокоен —Ты пришёл. Эффектно, но они всё равно умирают. Твоя жертва ничего не изменила. Она была бессмысленна с точки зрения причинности. Но с точки зрения твоего внутреннего закона — она была неизбежна. Меня интересует этот разрыв. В этот момент, пока внимание Мерцающего приковано к казни на склонах, Браун Тоудвайн и другие с нескольких сторон бросаются на него, будучи увереными что повторить фокус он не сможет, раз не делал этого ранее при нападении, а бежал от них как ссыкуха. У них были тяжёлые, тупые обрезки ружейных прикладов и увесистые мешки с песком. Захватив его они бьют по ногам, по рукам, по голове, стремясь оглушить и обездвижить. Это срабатывает. Его "закон" защиты и вмешательства, на мгновение заставил его отвлечься на неотвратимое страдание других. Бандиты не дают ему опомниться и связывают не верёвками, а сырыми бычьими жилами, которые, высыхая, стягиваются ещё туже. —В тени больше не поиграет, козлина! Надевают на голову плотный мешок, лишая его ориентации и мерцания. Холден подходит к лежащему и обездвиженному Призраку, наблюдая. —Образец изъят Произносит он, обращаясь к Глантону, но глядя на пленника. —Теперь мы можем приступить к фазе наблюдения. Поместите его в клетку. Ту, что мы приготовили. Этой клеткой был укреплённый фургон с решётками, который они таскали за собой для особо ценных пленников или диких зверей. Теперь в него бросили их самую ценную добычу. Когда дверь фургона с грохотом захлопывается, Судья делает пометку в своём дневнике:"Субъект 'М' захвачен. Метод: эксплуатация его собственной этической архитектуры. Гипотеза подтверждается: любая система, основанная на ценности, отличной от чистой силы, содержит точку отказа. Начало долгосрочного наблюдения за процессом деградации принципа в условиях полного контроля." Звон железа отозвался эхом в каменном мешке каньона. Бандиты, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного, молча переглядывались, не решаясь подойти к фургону и к той тени, из которой он появился. Глантон медленно подошёл к пророку, который стоял, глядя на захлопнутую дверь. Лицо босса было мрачным, но в глазах плавала редкая неуверенность. Он вытащил потрёпанную сигару, но не закурил, просто вертел её в пальцах. —Холден Раздался низкий и хриплый голос, без обычной повелительной нотки. —Это что, чёрт возьми, было? Судья медленно перевёл на него свой белый, всё ещё расширенный от шока взгляд. —Это было подтверждение, капитан. —Подтверждение? Он фыркнул, но без злобы. —Этот козёл вышел из твоей собственной тени. Из твоей, блять, тени. Я видел индейских шаманов, видел всякое. Но такого... —Именно так Голос Холдена приобрёл привычную ровность, но в ней теперь звучала новая, напряжённая нота. —Он не пришёл извне. Он явился изнутри. Из самого принципа, который я олицетворяю. Война рождает свои жертвы. Хаос рождает свою противоположность — навязчивую идею порядка. Я — причина. Он — следствие. Тотрачно покачал головой, его взгляд скользнул по фургону. —И что нам теперь с этим... следствием делать? Ты говорил — изучить. Как? Как изучать это? Ткнул сигарой он в сторону фургона. —Обычного пленного можно пытать, продать, убить. А это? Оно... Мужчина стал искать слово. —Нематериально. —Всё материально, капитан, под достаточным давлением Отозвался гигант. Его глаза сузились, анализируя новую задачу. —Мы не будем его пытать. Это бессмысленно. Мы будем наблюдать. Мы лишили его действия смысла, поймав его. Теперь мы увидим, что произойдёт с принципом, когда его лишат возможности проявляться. Сохранение порядка — его функция. Что будет с функцией, у которой нет объекта? Увядает ли она? Или... трансформируется? —То есть, мы просто будем возить его с собой? Как сувенир? В голосе Глантона зазвучало привычное раздражение. —Как контрольный образец. Поправил Холден. —Находясь в нашей власти, он станет ключом к окончательному подтверждению. Он думает, что его жертва не была бессмысленна. Но её истинный смысл только начал раскрываться. Это начало нового, более глубокого этапа. Тот тяжело вздохнул, наконец закуривая сигару. Дым столбом ушёл в холодный ночной воздух. —Ладно. Твои игры. Главное, чтобы эта штука не начала плодить других призраков из наших теней. —Не начнёт Судья снова посмотрел на фургон, и в его взгляде вспыхнул прожекторный интерес. —Он уникален. Потому что уникален я. Он — моя тень. В прямом и переносном смысле. Теперь... теперь она у нас в клетке. Глантона оставили одного с его сигарой и немыми вопросами. Босс проводил его взглядом, потом перевёл глаза на тёмный, неподвижный фургон. Он с силой затянулся, пытаясь заглушить смутное, неприятное ощущение, что они только что поймали не просто странного бандита, а саму пустыню, и теперь везут её с собой, не зная, что она сделает, когда вырвется. Никто не подхожил к фургону. Не по приказу, просто было жутко. Даже издеватся не хотелось, они злорадствовали о поимке "неуловимого фантазмы", время от времени и, пока, лишь друг с другом. Когда пили, ели, брали контракты, выполняли контракты и совершали другую рутину. Вечер. Очередной ночью лагерь раскинулся в холодной техасской пустоши. Дэвид Браун, уже изрядно выпивший, смотрел на Шона, который, копошился у повозки, поправляя на себе грязное платье. Идея изначально была шуткой. —Эй, девица! Крикнул блондин, и несколько голов повернулись, ухмыляясь. —Подь сюда, погрей старика. Шон подошёл, изображая ту самую жеманную походку, которую он видел у проституток. Дэвид грубо посадил его рядом и начал тыкать в него пальцем, щипать, говорить грязные слова, обращаясь к нему в женском роде. Всё это на глазах у других, под одобрительный хохот. Ритуал унижения, спектакль, в котором оба играли свои роли, проходил отлично. Потом виски сделало своё дело. Когда они отошли в тень, где уже не было зрителей, что-то сместилось. Дэвид, человек, видевший все виды жестокости, в пьяном забытьи повёл себя иначе. Его грубые руки, которые должны были только брать, на мгновение стали не такими жёсткими. Он, сам того не замечая, начал бормотать что-то не вульгарное, а какое-то... другое. Не слова любви, нет. Это были обрывки чего-то, что он когда-то слышал или видел, обращённые к женщинам. —Ну, ничего, дескать... ничего, девонька... Прозвучало не как насмешка, а с оттенком странной, сиплой усталости. В его голосе, всегда полном насмешки или злобы, на секунду проскользнула интонация, которой он мог бы успокоить испуганную лошадь или... женщину в темноте, чьего лица он даже не пытался разглядеть. Шон ответил на этот голос. Не стоном жертвы, а тихим, подобострастным шёпотом, в котором была своя, отвратительная нежность. —Я здесь... Всё хорошо... В этот момент словно исчез Брауна-головореза и Шон-шлюха. Была лишь тёмная фигура, ищущая минутного забвения, и другая, предлагающая его в обмен на призрак человеческого обращения. Один использовал для иллюзии близости, другой использовал эту иллюзию, чтобы почувствовать себя хоть на миг не вещью, а нужной вещью. Шон, опьянённый этой иллюзией почти-нежности, совершил роковую ошибку. Когда лицо Брауна было совсем близко, Шон инстинктивно, сам того не осознавая, потянулся к нему губами. Длилось долю секунды. Но её хватило. Жесткая, костлявая рука с силой, вышибающей дух, врезалась ему в губы, так что тот отлетел к колесу, захлёбываясь кровью и шоком. —Ты что, сука, блядская, охуел?! Просипел Браун, в его глазах горела паническая ярость осквернения. Он вытирал рот тыльной стороной ладони, словно на него попала кислота. —Ещё раз тронешь — прибью нахрен! Поцелуй был знаком чего-то, что не имело места в их договоре. Это была валюта, которой не существовало в их экономике. Это было что-то "настоящее", точно позволенное не потаскухе. Применять такое во время игры, всё ровно что осквернить, то немногое что осталось. Шон, разбитой губой, выучил этот урок. Он понял правила до конца. Максимум, что дозволено, так это, грубые, функциональные прикосновения. Приобнимать. Держать за плечо, чтобы вести. Схватить за бедро, чтобы пристроить. Обнять в момент акта, чтобы было удобнее. Всё, ради функции и ничего, ради связи. Когда всё кончилось, Браун оттолкнул его так же резко, как и притянул. Он быстро встал, застегнул свои штаны, в его глазах читалось раздражение на самого себя за эту секундную слабость, за то, что он позволил ритуалу унижения превратиться во что-то почти личное. —Валяй, пошла вон Бросил он, избегая взгляда. Тот, поправляя своё грязное платье, уползал прочь. Блондин был "жестоким, но милым стариком". В его бормотании в пьяном забытьи Шон научился слышать не грубость, а некий уставший, рудиментарный звук, похожий на заботу. Он видел в нём изуродованную жизнью старого пса, которая может огрызнуться, но иногда позволяет почёсывать за ухом. Тоудвайн, с виселицей на шее, был проще. Он подходил с циничной усмешкой, мог неожиданно укусить за оттопыренное ухо, по-звериному, по-дружески. В его хихиканье было усталое признание:"Мы оба здесь дерьмо, браток, давай просто сделаем что должны" В его потуплённом взгляде, среди привычной пустоты, теплилась крошечная, ядовитая искра ложной победы. Шону показалось, что он затронул что-то в этих жестоких людях. Это было страшнее, чем простое насилие, это было то что заставило Судью поулыбаться. Это похоже на коррупцию интимности, доказательство того, что даже в самых низких человеческих взаимодействиях прорастают сорняки извращённой нежности, которые лишь глубже вгоняют кол в гроб души. Гигант был главным наблюдателем, как и всегда и он тоже пришёл, чтобы изучить, совершив ту же жестокость. Его бледные окуляры, не закрывались в наслаждении. Они были широко открыты и он смотрел на Шона, который, следуя своему выученному репертуару, пытался его приобнять, смотреть на него мягко и игриво, словно не замечая чудовищности происходящего. Холден наблюдал, как человеческое существо, доведённое до крайности силится извлечь из насилия крупицы признания. Шон пытавшийся обнять этого демона, был его лабораторной крысой, которая, вместо того чтобы умереть от яда, пыталась начать мурлыкать. Судья делал это прислонив тельце лопоухово Шона к фургону с пленником, прямо сейчас, почти, жадно следя за множестом процессов. Древесина и кованое железо глухо отдавались в спину паренька от каждого толчка. И в этот момент, сквозь алкогольный туман, сквозь привычную грязь и боль, Шон услышал. Не звук. Отсутствие звука. Из-за толстых стен фургона, из-за той оглушающей тишины, в которую был погружен пленник, исходила метафизическая вибрация. Волна чистого, безмолвного свидетельства. Оно было о Судье. О том, кто сейчас совершал действие. В этой беззвучной волне не было осуждения или жалости к парню. Было нечто невообразимо более чужое и холодное, безоценочное понимание. В ту же секунду Холден, чьи глаза жадно впитывали каждую судорогу на лице Шона, почувствовал это. Его движение не прервалось, но аналитический взгляд на мгновение оторвался от этой крысы и устремился к стене фургона, будто он мог видеть сквозь дерево и железо. Пленник не просто сидел там в оцепенении, он регистрировал. Его "закон" не был сломлен, он был лишён объекта для применения, но сама его функция безжалостного зеркала, фиксирующего нарушение порядка, никуда не делась. Сейчас это зеркало, заключённое в клетку, было направлено на него самого. Шон, оглушённый этим замер. Его жалкая игра в нежность испарилась. Теперь он лежал, прижатый к древесине, чувствуя, как его собственное унижение становится всего лишь частотой в чудовищном диалоге. Холден отступил, дав худому телу свалится на землю, поправил одежду. Его взгляд был прикован к фургону. —Ты всё ещё функционируешь. Произнёс он вслух. —Лишённый возможности действовать, ты превратился в пассивный рецептор. На этом, он оставил Шона валяться в пыли у колеса фургона, уже получив от него всё, что было нужно. Из-за стен клетки по-прежнему исходила та же густая, беззвучная волна, будучи тише тишины и красноречивее любых слов. Придя в себя, парень отполз прочь. Он больше никогда не подходил к фургону. Никто из банды не подходил. Они инстинктивно чувствовали, что там, внутри, сидит не пленный, а некий ужасный прибор, который только и делает, что записывает их всех. Тикает, как часовой механизм, отсчитывающий время до чего-то, чего никто из них не мог понять. ☆ミ Глухие стены и соломенная подстилка впитывали каждый шорох, превращая пространство в звуковой вакуум. Свет проникал сквозь узкие щели в досках, рисуя на полу полосатый узор, который медленно полз по нему в течение дня, как солнечные часы, отсчитывающие тленное время. Мерцающий сидел, скрестив ноги, спина его была прямой, от привычной, выверенной позы. Мешок с головы сняли, ведь клетке он был бессмыслен. Его лицо, как и прежде, скрывала неестественная тень, но здесь, в полумраке, она казалась менее чуждой, просто частью общего мрака. Мерц не пытался вырваться. Это было бы бессмысленно. Вместо этого его сознание, лишённое внешних стимулов, обратилось внутрь и к тому немногому, что его окружало. Щель в полу. Ширина в два пальца. Пыль, смешанная с трухой от соломы. Муравей. Один-единственный, крошечный, чёрный. Он ползёт по краю щели, ощупывая пространство усиками. Теряет ориентацию, возвращается, снова ползёт. Попадает в паутину, которую не видно глазу. Бьётся и затихает. Мерцающий наблюдал за этим минут десять. Не с холодным интересом энтомолога. С чувством, которое он с трудом идентифицировал. Была ли это печаль? Нет. Скорбь? Слишком громкое слово. Это было... признание. Признание абсурдной, упрямой воли к движению, даже когда движение ведёт в паутину. Он чувствовал крошечный, жгучий укол чего-то, похожего на боль, но не физическую. Боль от свидетельства. Запястья стянутые бычьими жилами двинулись, будто бы в попытках вырватся. Они впивались в кожу, обещая язвы. Боль была почти честной, в напоминании ему, что у него всё ещё есть тело. Хрупкое, смертное, способное страдать. Не чистый дух и не человек. Привязан к этой плоти, и именно через её уязвимость он понимал уязвимость других. Эта мысль приносила странное утешение. Быть полностью неосязаемым было бы ещё большим одиночеством. Голоса снаружи. Приглушённые, обрывки фраз. Смех Брауна. Спокойный, ровный гул Холдена. Мерцающий не вслушивался в слова. Он слушал сами звуки, их тембр, их вибрацию. Гнев Брауна был простым, как удар камня. Речь Холдена, сложной, как ядовитый цветок. Вот кому одиночество не ведомо, он из них двоих самый полноценный. Где-то между ними, тихий, прерывистый шёпот Шона. Звук существа, которое уже наполовину перестало быть человеком, но всё ещё цеплялось за призрак связи. Потом был голос Мальца. Того кто сумел найти место в банде, не смотря на ужасную похожесть с тем парнем в юбке. Он закрыл глаза, хотя это ничего не меняло. Тень оставалась с ним и он чувствовал тяжесть этого места. Груз жестокости, который он впитал за дни, недели, что стоял здесь лагерем. Это было похоже на запах. Старый, въевшийся запах страха, боли. Он ощущал его кожей, вдыхал его с пылью. От этого груза ему становилось... устало? Да, устало. Это было точное слово. Бесконечная, копившаяся годами усталость от постоянного, нескончаемого наблюдения. От того, что он видел одно и то же, снова и снова. Вижел как сила ломает, как страх разъедает, как любовь изгибается в уродливые формы, лишь бы выжить. Иногда, в самые тёмные мгновения, ему казалось, что Холден прав. Что всё в конечном счёте сводится к простому уравнению силы. В эти моменты его собственное существование казалось ему бессмысленной аномалией, ошибкой в расчётах вселенной. Тогда в память врезалась ветка полыни на могиле. Испуганные глаза детей, которых он увёл из-под ножа. Даже этого самого Шона, его жалкую, извращённую попытку найти хоть каплю тепла. Это не отменяло усталость, делало её терпимой. Внезапно снаружи донёсся новый набор звуков. Приближающиеся шаги. Грубый голос Брауна. Слабый, заискивающий голосок Шона. Потом, тяжёлое, ровное дыхание, которое он узнал безошибочно. Холден. Мерцающий не шелохнулся. Он почувствовал, как фургон чуть качнулся, когда к нему прислонились. Звуки совокупления были приглушены. Он ощутил сам акт, грубый, функциональный, лишённый всего, кроме воли к доминированию. Ощутил отчаяние Шона, его жалкую попытку превратить это в нечто большее. Ощутил холодный, аналитический интерес Холдена, который препарировал эту сцену, как препарировал бы всё на свете. Волна острого, почти физического отвращения подкатила к горлу. Но за ним пришла горечь. Глубокая, бездонная горечь. Потому что он понимал понимал и Шона, и Брауна, и Холдена. Он видел всю цепь причин, следствий, всю механику их падений. От этого понимания становилось невыносимо горько. Призрак просто сидел в темноте, принимая эту горечь, как принимал всё остальное. Это был его крест и его долг, быть свидетелем. Даже здесь, в клетке. Особенно здесь. Когда снаружи всё стихло, он медленно выдохнул. Воздух в фургоне снова застыл, тяжёлый и спёртый. Полоска света на полу сдвинулась ещё на полпальца. Он был в клетке. Но его закон свидетельства, памяти, признания, оставался в силе. Они могли запереть его тело, но не его восприятие. Пока он мог чувствовать эту горечь, усталость и боль... он знал, что он всё ещё жив. ☆ミ Ночь была ветреной, и пламя костра рвалось в темноту, отбрасывая неверные, пляшущие тени. Лагерь затихал, лишь изредка слышался хриплый смех или звон бутылки. Большинство бандитов уже спали, укрывшись в бурках. Шон был пьян. Мрачно, тоскливо пьян. Его размалёванное сажей и соком ягод лицо в свете костра казалось трагической маской. Он сидел, обняв свои колени, и смотрел в ту сторону, где стоял тёмный, неподвижный фургон. В его пьяном мозгу спутались все мысли и унижение, и та призрачная, уродливая нежность, которую он ловил в грубости Брауна, и всепоглощающее одиночество. Он поднялся. Походка его была неуверенной, шатающейся. Шон не думал ни о чём, кроме одного, там, в той клетке, был кто-то ещё более одинокий, чем он. Кто-то, кого все боялись. Шон тоже боялся и если бы не алкоголь не осмелился бы. Он хотел... поговорить, или просто посидеть рядом. Вот он обходит спящие фигуры, ощущая насколько воздух холодный, от чего он обнимал себя за плечи. Находясь уже в нескольких шагах от массивных колёс он протянул дрожащую руку, чтобы коснуться древесины, словно хотел почувствовать связь с тем, кто внутри. —Не надо. Голос прозвучал тихо, но так неожиданно, что Шон вздрогнул и чуть не упал. Из тени, отлитой колесом повозки, поднялась фигура Мальца. Он стоял, закутавшись в накидку, его лицо было скрыто в темноте, но парень в платье почувствовал на себе его тяжёлый, усталый взгляд. —Отойди отсюда В его голосе не было ни злобы, ни угрозы, он просто говорил не лезть в огонь. Тот заморгал, пытаясь собрать пьяные мысли в кучу. —Я... я просто... хотел... Он не знал, чего хотел. Его губы дрожали. —Я знаю, что ты хотел Малец не двигался, блокируя путь. —Не надо. Ему... Он кивнул в сторону фургона. —Твоё... внимание... не нужно. И тебе от этого не станет легче. Он видел в Шоне не шлюху и не клоуна, а ещё одного запертого в клетке. Просто клетка его была не из дерева и железа. Шон смотрел на него, и в его глазах, под слоем краски, плескалась пьяная, детская обида. —А тебе какое дело? Выдохнул он, и голос его сорвался на визгливую нотку. —Ты... ты же тоже молчишь всегда. Как он. Может, вы... понимаете друг друга? Тот не ответил, просто стоял, а потом настойчиво сделал шаг вперёд, от чего лопоухий попятился, споткнулся о камень и грузно сел в пыль. Слёзы, густо смешанные с сажей, потекли по его лицу, оставляя грязные борозды. Ничего не сказав тот развернулся и снова растворился в тени у колеса своей повозки, продолжив своё дежурство. Шон просидел так ещё с полчаса, тихо всхлипывая, пока холод не заставил его поплестись обратно к своему месту у повозки Билла. ☆ミ Запертый в фургоне образец даёт ограниченные данные. Чтобы извлечь взаимодействия "принципа" со средой, его нужно выпустить в контролируемых условиях. Столб, стал новой, более просторной пробиркой, к которой он сам его привязывал каждый раз когда разбивался лакерь. После первого таково раза, он придумал привязывать его и к своему коню, заставляя идти спереди во время их походов, ожидая как изменится поведение Мерцающего. Сломает ли его невозможность дейстовать? Заставит ли его свидетельство треснуть? Публично привязывая своё "отрицание" к столбу или к коню, так же является проявление акта доминирования:"Смотрите, я могу не только поймать свою тень, но и выставить её на посмешище, обездвижить и заставить служить мне как экспонат, постоянно". Однако, его интересует и то как их сборище будет вести себя, когда источник суеверного страха обезврежен и поставлен в центр их быта. Усилит ли это их жестокость? Родит ли странные формы взаимодействия? Утром, без лишних слов, Холден снова привязывает Мерцающего к массивному столбу, вбитому в центре лагеря, тому самому, к которому обычно привязывали пленных перед казнью. Его приковывают цепями, оставляя небольшой люфт, чтобы сидеть или стоять, но не более того. —Я поместил его в эпицентр нашего бытия. Теперь мы увидим, как его природа реагирует на постоянное, непосредственное воздействие реальности, которую он стремился исправить. Будет ли его суждение крепнуть? Или же оно растворится в банальности нашего существования? Конечно, тут началась прямая провокация от Брауна. Дэвид, чтобы доказать свою "храбрость", подходил ближе, чтобы тыкать в призрака пальцем, плевал ему под ноги, тыкать едой, ожидая хоть какой-то реакции в виде взгляда, вздоха, намёка на боль. Но каждый раз получал лишь то же безмолвное присутствие, что и раньше, только теперь в упор. Это злило только сильнее. Билл, желая позлить того же блондина или просто ради потехи, мог приказать Шону "развлечь" пленного. Подойти, сплясать перед ним, сказать что-то вульгарное. Тот, разрываясь между страхом и желанием угодить, делал это, пока Призрак только смотрел. В этом взгляде не было ни осуждения, ни жалости, лишь констатация всей глубины падения лопоухово парня в юбке. Что становилось для послелнего самым болезненным наказанием. Малец стал вынужден видеть его постоянно. Их взгляды встречались. Парень, чиня упряжь или точа нож, чувствовал на себе этот безмолвный взгляд-зеркало, что заставляло вспоминать ветку полыни. Видел, то как другие издевались над пленным от чего копилась беспомощная ярость, пусть он и понимал что Мерцающего они никак не трогают. Потому, он не смеет вмешаться. Судья же подходил в моменты затишья. Он не издевался, просто задавал вопросы, глядя на своего пленника:"Они пьют, едят, спят, совокупляются. Всё это — биологические функции. Ты видишь в этом хаос, требующий порядка. Я же вижу совершенную механику. Где твой порядок сейчас, когда ты видишь его изнанку в упор?", "Тот мальчик... Шон. Ты видишь его страдание. Я вижу успешную адаптацию организма к неблагоприятной среде. Он нашёл свою экологическую нишу. Разве это не прекрасно?" Тот не отвечал, но гигант, продолжал вести беседу с прикованной к столбу тенью. Когда лагерь засыпал, Мерцающий осталя один под звёздами. Однажды, в такую ночь, к нему подкрадывался молодой, ещё не до конца ожесточившийся бандит и тихо спросил:"Эй, Призрак... а есть ли там что-то... после?" Фантазма ничего не ответил, только сверкнул глазами поярче и тот попятился, будто увидел что-то внутри себя. Выпустив Мерцающего на прогулку, Холден невольно превратил его из призрака, которым пугаются на расстоянии, в постоянную совесть лагеря, возводя напряжение на новую высоту. ☆ミ Холден видел, как Шон выстроил свой карточный домик из псевдо-чувств, функциональных ласк и выученной покорности. В этом плане сн им всё было ясно:"Но что будет, если дать ему всё, что он так отчаянно ищет? Что рухнет быстрее — его душа от жестокости или его реальность от милосердия? И самое главное как поведёт себя пленник?" Однажды вечером когда лагерь затихал после ожесточённых битв и разгромов, при выполнении контрактов, Судья подошёл к нему. Тот вздрогнул, ведь было это не как обычно. Вместо гиганской устрашающей тени, он присел на корточки, его голос потерял металлический отзвук, став почти бархатным. —Тебе холодно, мальчик? Шон, привыкший ко лжи, к грубости, к насилию, замер от этого тона. Это было страшнее любого крика, но он молча кивнул, не в силах вымолвить слово. Тогда достал одеяло и не швырнул его, а накинул на плечи, чью дрожь заметили и, кажется, придали значение. Его огромная, убивающая рулады рука поправила складки ткани с пугающей, почти отеческой аккуратностью. —Я вижу, как ты смотришь на них. Продолжал Судья, его голос был тихим, интимным. —Ты ищешь в их глазах хоть искру. Но они — слепые кроты. Они не видят красоты твоего падения. Бледный не торопился. Он говорил лопоухому те самые слова, которые тот жаждал услышать всю жизнь. Говорил о том что он ценен, что его понимают, что его боль видна. Он рассказывал ему о звёздах, говорил мимолётом:"Они чарование в глазах столь же хрупких, как твои". Брал его руку, не чтобы ударить или пригнуть, а чтобы подержать. Всё это время его бледные, всевидящие глаза изучали каждую трепетную реакцию, каждую надежду, что загоралась в его взгляде, словно последняя свеча на алтаре. Для Шона это был наркотик, в тысячи раз более сильный, чем весь предыдущий цирк. Впервые с ним обращались как с человеком, а делал это тот, кто был воплощением абсолюта в этом мире. Он цеплялся за это кащунственное благословение, эту иллюзию с исступлением утопающего. Шон, опьянённый этой игрой, по-детски доверчиво прижался к его корпусу и тогда Судья мягко, почти с сожалением, отстранил его. —Ты видишь? Спросил он, его голос снова стал обычным, холодным и громким, обращённым ко всей банде, которая невольно прислушивалась. —Я дал ему всё, чего он желал. Я одел его наготу не в платье шлюхи, а в ризы внимания. Я утолил не тело его, а душу. И что же? Он повернулся к Шону, в глазах которого застыл ужас не желанного прозрения. —Ты готов был простить мне все предыдущие муки за несколько ласковых слов. Ты продал бы остаток своей души за пародию на любовь. Ты не жаждешь любви, мальчик. Ты жаждешь рабства, которое украшено цветами. Это доказывает, что твоя душа была недостойна свободы изначально. На этом он оставил Шона с осознание того, что его самая сокровенная потребность была использована как орудие его же уничтожения. Жестокость можно ненавидеть. Насилие можно пережить, но это яд, от которого нет противоядия. В этот самый момент, когда Холден повернулся от сломленного Шона, его взгляд, полный бесстрастного триумфа, встретился со взглядом Мерцающего. В нём не изменилось ничего и одновременно всё. Тень на лице Призрака не дрогнула. Положение его тела у столба оставалось прежним. Но в тех двух крошечных мерцающих точках, которые Холден научился читать как свою собственную карту неизведанного, произошла едва заметная, но для него, оглушительная, катастрофа. Мерцание не погасло. Оно не вспыхнуло гневом, наоборот потускнело. Не ослаьло, качественно изменилось. Яркий, холодный свет далёких звёзд, который всегда горел в его взгляде, на мгновение сменился тусклым, землистым отсветом тлеющих углей. Свет... сострадания. Нет жалости, только глубокого, безмолвное разделение боли. Он увидел в эксперименте Холдена не доказательство тезиса о человеческой ничтожности, а бесконечно одинокую агонию души, которую разорвали на части и показали ей же самой остатки. В этом потускнении Судья прочёл нечто, от чего его ледяная уверенность дала микроскопическую, но роковую трещину. Он продемонстрировал, что жажда любви может быть обращена в орудие пытки. Но в ответ он не получил ожидаемого в виде молчаливого гнева, стоического неприятия, ни даже подтверждения своего превосходства. Он получил скорбь. Мерцающий смотрел на него не как на противника или учёного и даже не как на дьявола. Бледный идол был для него источником бессмысленной боли. В нём был вопрос, который Холден не мог игнорировать:"И это всё, ради чего ты существуешь?" Для существа, чья вся суть в демонстрации превосходства и силы, этот взгляд разочарование выражающийся в потухшем мерцании, со стороны равного, или, точнее, противоположного, было страшнее любой ненависти. Холден замер. Его лицо, секунду назад сиявшее холодным интеллектуальным торжеством, стало каменным. Эксперимент удался, но его результат оказался не тем, что он предсказывал. Всё что он сделал, так это заставил его обратить свою печаль на него, что было самым унизительным и непонятным ответом из всех возможных. Медленно повернувшись он, так же медленно, ушёл. На этот раз без победоносности, со стремительностью, почти поспешностью. Ему нужно было записать это наблюдение. Немедленно. Но впервые его рука, тянущаяся к дневнику, могла дрогнуть. Мерцание постепенно возвращало свою звёздную яркость, но в нём теперь навсегда остался тот самый тусклый отсвет. Судья мог привязать свою тень к столбу, но не мог заставить её отражать то, что он хотел видеть. Она отражала то, что есть. В нём был не всемогущий пророк войны, а вечно одинокий палач, танцующий на костях детей, называющего это знанием при том, всегда ощущающий себя полноценным. Вздор. Зеркало обращённое к нему не должно показывать его так. Это вздор. Мерцающий для него не изученная тварь мира, которая обитает под камнями, в норках, та что летает, та что прячется в тенях, оставаясь безвестной. Всех и каждую он стремится понять, изучить и записать. С этой тварью он поступит точно так же. ☆ミ Привал. Кто-то из головорезов, скуки ради, расставил на валуне пустые банки из-под консервов и начал палить по ним из револьвера. Шум, смех, запах пороха. Шон, как обычно, сидел в стороне, но на этот раз его взгляд не был пустым. Он с жадностью следил за каждым движением, за тем, как мужчины хвалят меткого стрелка. Подтолкнувшись импульсом, глубже страха, он поднялся. Его голос прозвучал тихо. —Дай-ка я. Хохот стих, сменившись удивлённым любопытством. Тот, кто держал револьвер, с усмешкой сунул ему в руку тяжёлый Кольт. —Давай, девица, покажи свой фокус. Все ожидали фарса. Что он уронит оружие, что выстрелит в небо, что отшатнётся от отдачи. Они ждали нового спектакля унижения. Шон не стал кривляться. Его руки попытались взять револьвер как нужно. Дрожь в пальцах была от концентрации. Потом прицелился. Медленно, неумело, но всерьёз. Его поза была нелепой, но в его потупленном взгляде внезапно вспыхнула искра чего-то настоящего, что-то похожее на отчаянное старание. Выстрел. Промах. Ещё выстрел. Пуля чиркнула по камню, отрикошетив с визгом. Молчание стало тягучим, почти враждебный. Вместо шута они увидели существо, пытающееся перестать быть шуткой, что было опасно. Билл помрачнел. Его "собственность" пыталась сбежать. Это угрожало его миропорядку. На третьем выстреле, он рявкнул —Брось эту хрень, дурень, куда тебя понесло! Не подходил, ожидая что тот сам подчинится. Дэвид же хмыкнул с нескрываемым презрением. —Ишь, какая воительница выискалась. Шлюхе бы платье поправить, а не в стрелки играть. Тоутвайн наблюдал с каменным лицом, понимая насколько он сейчас отчаялся. Все знали кто тут главный зритель. Он заговорил. Его голос прозвучал разрезая напряжение. —Он пытается купить себе место у нашего костра не тем, что есть, а тем, чем он не является. Предлагает нам свою ненависть, потому что его любовь мы уже купили по сходной цене. Но ненависть его фальшива. В ней нет огня. В ней лишь жалкая попытка подражания. Он думает, что оружие сделает его мужчиной. Но оружие лишь подчеркивает, что мужчины в нём нет. Оно — всего лишь ещё одно украшение для его платья, ещё более неуместное, чем краска на его лице. Судья подошёл бы ближе, Шон не отшатнулся. —Дай-ка сюда, мальчик Произнёс он без угрозы, с почти отеческой снисходительностью. Тот, под давлением этого взгляда, опустил револьвер, отдал его. Слова Судии были страшнее любого насилия. Они разоблачали саму суть его жеста. Разоблачили надежду, но в этом мире для него нет пути ни вперёд, ни назад. Он застрял в своей роли навечно. Любая попытка вырваться из неё лишь глубже вгонит его в трясину. Шон может быть шлюхой, пытающаяяся стрелять. Но воином, мужчиной, человеком, ему уже не быть никогда. Он отполз от место стрельбища подальше. Лагерь постепенно вернулся к своему ритму. Гул голосов, звон посуды, запах готовящейся похлёбки. Мерцающий оставался привязанным к своему столбу, неподвижный островок в этом море примитивной жизни. Солнце поднялось в зенит, становясь безжалостным палачом для всего живого. Именно тогда Малец, закончив свои дела, медленно, будто нехотя, направился к нему и остановился в паре шагов. Его тень легла на пыль рядом с тенью столба. Долгое время он просто глядел куда-то в сторону горизонта. Потом, не глядя на пленника, спросил —Тебе не надоело? Вопрос повис в раскалённом воздухе. Казалось, он был обращён к солнцу, к пустыне, ко всему миру. Если бы они смогли ответить, то любой вариант был бы страшен. Тот же, не повернул головы. —Что печально... да. А вот Судье... никогда не надоест. Парень медленно перевёл на него взгляд. Впервые он слышал, чтобы Призрак говорил что-то, кроме безмолвного свидетельства или отстранённых истин. В его словах была усталость живого существа. —Он говорил, ты его тень Хрипло бросил Малец. —Что ты появился из неё. —Тень не выбирает, от кого падать, она просто... падает. Пока есть свет и тот, кто его отбрасывает. Надоело ли тени быть тенью? Это всё равно что спросить у камня, надоело ли ему лежать. —Он пытается тебя сломать. —Он пытается понять, можно ли сломать закон Мерцающий наконец повернул своё теневое лицо в сторону подошедшего. —Закон тяжести. Того что дерево гниёт. Закон, что ребёнок, которого лишили всего, будет цепляться за любую соломинку, даже если это рука, его бьющая. Он не ломает меня. Он... документирует крушение всего, к чему прикасается. Я лишь записываю итоги. Малец сглотнул. Сухость во рту была не только от жары. —И каков итог? Спросил он, в его голосе прозвучал неподдельный, юношеский, почти детский интерес. Мерцание собеседника, казалось, на секунду смягчилось. —Итог... Его голос стал ещё тише —В самом тёмном зеркале иногда можно увидеть того, кто ещё способен задать правильный вопрос. Тот ничего не ответил. Он простоял ещё минуту, глядя на пыль у своих ног, а потом так же молча развернулся и ушёл, унеся с собой не просто тяжесть от увиденного, но ещё и крошечную, горящую угольку в пепле знания того что его молчание замечено. ☆ミ Когда виски развязал языки, собутыльники из банды докопались до Билла. Его угрюмость в тот день, когда Шон взял в руки револьвер, не ускользнула от их внимания. —Эй, Билл Хрипло начал один, подливая ему в кружку. —А как вышло-то с твоей... э-э-э... потаскухой? Он же с тобой, как привязанный. Он хмуро глянул на говорящего, потом на Шона, который, как побитая собака, сидел поодаль, делая вид, что не слышит. Он хмыкнул, глотнув из кружки, после чего его лицо расплылось в ухмылке, лишённой всякой теплоты. —Родителей у Шона не было Начал он, словно делая доклад. —Он из приюта. Я же там был, как помощник управляющих тёток. Видел, что он достаёт других пацанов, общаться лезет, прибивается к их компаниям. Ну, они держали его рядом, чтобы смеяться. А вот девки принимали его как свою, хех! Поэтому не получалось у него близко подойти, как бы не хотел. Билл снова глотнул виски, его голос стал назидательным, будто он делился великой житейской мудростью. —Он общее выуживал с другими. Это получалось, поэтому этот придурок думал, что это значило, будто они с пацанами теперь лучшие друзья. Хах! Предавали, кидали, как бы они до этого задушевно не болтали. Наблюдение посчиталось ценным, ведь это довольно показательно. —А, ещё! Вдруг оживился Билл, словно вспомнил самый смачный кусок. —В приют приходил священник. На вид — добряк. Шон, по идиотизму, его любил как отца своего и доверился без вопросов. Ну, тому это и было на руку. Слушатели замерли в предвкушении грязной развязки. —Хах, нет, не сделал ничего! Фыркнул он, видя их ожидание. —Шон тогда сбежал и всем рассказал. Мы ахуели все. Поверили, и он стал для нас ещё смешнее. Он посмотрел прямо на лопоухого, который, казалось, съёжился ещё сильнее, слыша каждое слово. —Вот в тот день я и начал его доставать. Доставал по всякому. А он.. Мужчина усмехнулся, показывая жёлтые зубы —Он взял и на колени встал. А я что? Дурак, что ли, отказываться? Хах, да, он сделал не очень хорошо, но... я его взял, да натаскал. Теперь хорош, что угодно сделать может. Хэх. Закончив свой рассказ, он допил виски, довольный собой. Его история была бахвальством. Вокруг костра на секунду воцарилась тишина, которую нарушил лишь хриплый смех Тоудвайна. Остальные присоединились, кто с искренним весельем, кто с нервным присвистом. Парень в юбке просто сидел, глядя в огонь. Потом банда, пресыщённая обыденным насилием, отыскала новую форму развлечения. Взгляд одного из них падает на Шона, который робко пробирается обратно в лагерь из кустов. —А давайте ему хер отрежем, да его и сьедим? Предлагает он с мрачной, детской непосредственностью, с какой мог бы предложить сварить ящерицу. Это было встречено коротким жестоким хохотом. —Неее Флегматично отвечает другой, обсасывая кость. —Там на один укус. И то, если повезёт. Тут Дэвид подхватывает, но его мысль уходит глубже. —А правда, если он девка и ссытся как девка, то может оно ему и не надо? Они давно заметили, что он уходит в кусты, что он старается делать это скрытно. В этот момент один из них интерпретировал это как женский стыд. Другой подхватывает, глядя на него с насмешливым "удивлением" —Я вообще удивлён, что оно у него есть. Шон опустил голову, не в силах оспорить их логику. Ведь он и сам, в глубине души, давно ощущает себя существом без пола, без рода, без племени. Пол, как и мораль, и личность, всё это лишь договорённость, которую можно расторгнуть. Человек как глина, его можно перелепить, или же лишить формы. Пара мгновений и их коллективное, "творческое" решение окрепло. —А правда Говорит один, почесывая щетину —Если он у нас де-факто девка, так зачем ему эта... штуковина болтаться? Только путается. Ей же не пользоваться по-настоящему. —Верно Подхватывает другой, с деланным простодушием. —Это ж, можно сказать, гуманизм. Мы ему поможем... привести себя в форму, хе-хе! В их извращённой логике это прямые и честные термины. Они искренне верят, что оказывают ему услугу, "исправляя" досадное несоответствие между его социальной ролью и его анатомией. Его не хватали силой, его поманили пальцем, с дружелюбно-снисходительными ухмылками. —Иди сюда, красавица. Мы тут подумали... тебе же неудобно, наверное, с этим хозяйством. Мешает, когда платье надеваешь? Мы сейчас, одним махом... чик — и всё, удобно сразу. Кто-то достаёт свой боуи-нож с деловым видом мастера, готовящегося к мелкому ремонту. Другие одобрительно кивают, как зрители на интересном представлении. —Держите его полегче, а то дёрнется — криво получится "Заботится" кто-то из них. —Эй, принеси тряпку, да смочи её в виски, для дезинфекции Командует голос из столпившихся, уже полностью погрузившись в процесс. Его палачи не злы, они логичны. Их насилие не яростно, оно "рационально". Даже в этот момент они не теряют игривости. Апофеоз их шутки, должен материально воплотится. —Но... я штаны тоже ношу Проговорил Шон, его голос сорвался на писклявый, молебный тон. Его щенячий взгляд стал ещё более округлым и несфокусированным, полным наивного, животного недоумения. Возражение вызвало новый виток умилённого, жестокого хохота. —Ой, слышите, ребята? Фыркнул кто-то, вытирая слезу. —Штаны носит! Ну, теперь дело другое! Если в штанах, тогда, конечно, мужик хоть куда! —Точно! Подхватил другой, с притворной серьёзностью, опускаясь перед ним на корточки, как перед малышом. —Мы и не посмотрели. Штаны — это да. Это железный аргумент. Значит, всё-таки наш брат, боец, герой. Прости, браток, ошиблись мы с тобой. Они обступили его, похлопывая по плечу, по голове, с гримасами преувеличенного уважения. —Раз уж ты в штанах, тогда, выходит, и револьвер тебе полагается, и пайка полная, и в дозор ходить. Всё как у больших. Говорили они, с дрожащим от сдерживаемого смеха, голосом. Шон на секунду повёлся на этот тон, неуверенно улыбнувоись, почувствовав призрачную теплоту ложного принятия. Тогда самый серьёзный из них, тот самый, что с ножом, с деланным сожалением в голосе, подвёл черту. —Если в штанах... тогда, выходит, и резать тебя надо не как девку, а как мужика. По-честному. Без скидок. Все снова захохотали. Любой его аргумент они обращают против него, превращая в шутку. Сопротивление тоже часть спектакля, которое они с удовольствием используют. Их комментарии, выкрикиваемые сквозь хохот, были нарративом, который они создавали, оправдывая и усиливая своё действие:"Его руки хлипкие, бабские", "Пинается как соплячка", "Он снова плачет!" Одни удерживают, другие работают. Коллективное действо, почти литургия. Каждый участник получает свою долю веселья и соучастия. Подняв платье, отыскав в волосах "висюльку" тот что держал нож правда воспольщовался им быстро с профессиональной гордостью палача, который знает своё дело. Его крик было музыкой, который постепенно затихал, уступая место их смеху. Тот, кто отрезал, поднял, демонстрируя всем —Какой мелкий, как ненужный сорняк! С ним покончено. Эти головорезы, и он сам это знают. Тут и апрятана истина о мире, который проповедует Судья. Каждый член банды, участвуя в этом, изгоняет из себя налёт слабости, зависимости, потребности в любви. Они совершают над ним то, чего больше всего боятся для себя. Сейчас они сильные, они навсегда избранные и не посмеют себе быть как Шон. Воздух пах пылью, дымом, виски и медным запахом свежей крови. Зрелище закончено. Палачи разошлись, обсуждая детали, как обсуждают удачный удар в карточной игре. Из темноты, от края лагеря, донёсся голос. Тобин, стоял, прислонившись к колесу повозки. Смотрел на эту сцену с тем же выражением, с каким смотрел бы на дохлую лошадь. —Пф... Он сплюнул в сторону, его лицо было маской усталого отвращения. —Они там что? Член этому отрезали? Судья, наблюдавший всё это время с тем же вниманием, с каким он изучал бы повадки насекомых, медленно повернул к нему свою огромную голову. —Они совершили логическое завершение Произнёс он, его голос был ровным. —Привели его внешнюю форму в соответствие с его внутренней сутью. Он давно перестал быть мужчиной. Они лишь убрали атавизм, мешавший целостности картины. Тот мрачно хмыкнул, доставая свою потрёпанную флягу. —Целостность картины... Он глотнул виски и с силой выдохнул. —Они просто изуродовали парня. Для потехи. —Нет Поправил тот. —Для потехи — это когда бьют по лицу, а тут просто утвердили новый закон его бытия. Они доказали ему и самим себе, что могут переопределить саму его природу. Это — творчество. Самое древнее и самое честное. —Творчество С горькой усмешкой повторил Священник —Превратить человека в скопца. Какое откровение. —Именно что откровение Парировал Судья. Его глаза сверкнули в темноте. —Они интуитивно постигли великую истину где пол — не данность, а лишь договор, между плотью и волей. Они его расторгли. Теперь он — чистая бесполая, стерильная субстанция. Его больше ничего не отягощает. Ни мужские амбиции, ни женские хитрости. Он стал совершенным слугой. Тобин смотрел на него с немым отвращением, смешанным с усталым признанием. —Ты всегда находишь слова, чтобы оправдать любое свинство. Любое. —Я не оправдываю Голос Холдена стал тише, но оттого лишь весомее. —Я — объясняю. Они не звери, Тобин. Они — жестокие, примитивные ученики. Сегодня они прошли урок. Узнали, что могут не просто убивать, но и пересоздавать. Это знание изменит их. Сделает холоднее и сильнее. Он посмотрел в сторону, где на земле лежало окровавленное, затихшее тело Шона. —Они думают, что пошутили. Но шутка — всего лишь неосознанная правда. А правда в том, что они только что уподобились богам. Тот просто промолчал откинув голову, залпом выпив остатки виски из фляги. Ему нечего было возразить. Холден, как всегда, был прав. ☆ミ Шон жил какое-то время. Мирился с болью, старался мыть рану, перевязывать. На вид он был живуч. Только спать стал дольше и чаще. Билл его даже на лошади своей тащил, позволяя спать на ней. ☆... Голос Тоудвайна сиплый, с хриплой усмешкой в каждом слове. Он прижимался сзади, его сухие губы у уха —Ну что, красавица, скучала по моим зубам? Хи-хи! Спускаясь к шее, оставлял засосы —Ага, вот так... Гладко, чисто. Непорядок. Надо отметить, чья это скотинка. Чтобы другие не зарились. Обнажая его плечо, грязно целовал. —Ни царапинки... Прямо как у барской наложницы. Бессисечная ты наша девка... Доска, блядь, прямая. Но мягкая. Начинает тереться о него, руки сжимают бёдра —О, дрожишь, сучка? Чувствуешь, с кем имеешь дело? Когда он опускается к груди, дыхание Шона срывается. Голос невесомый, прерывистый, на грани стона и шёпота. —А-ах... Луи... Произносит не имя, а титул, обращённый к господину, часть ритуала. Ведомый его руками, Шон опустился на колени, смотря снизу вверх. Голос становится подобострастно-сладким, отрепетированным. —Какой он... большой... Самый мужественный член. Он говорит то, что, как он понял, они хотят слышать, чтобы процесс был быстрее и возможно, чуть менее жестоким. —Ага, разговаривай.. грей, блять, душу... Тоудвайн в процессе, выпуская струйку дыма в сторону. —Да... вот так, умница. Глубже. Не дави зубами, а то выбью их. Люблю когда нежно... Он запрокидывает голову, его голос становится глухим, почти задумчивым —Чёрт... А ты мастерица на это дело, надо признать. Прямо... забываешься. Всё получилось удачно. Поправляя одежду Тоудвайн широко и самодовольно усмехнулся. —Ну что, прочистил мозги? Теперь будешь знать, кто тут настоящий ковбой. Сказал он проводя пальцами под подбородком Шона быстрым, собственническим жестом, как поглаживание инструмента, который хорошо поработал. —Ладно, свободна, шлюха. Он разворачивается и уходит, его смех ещё долго несётся по лагерю, сливаясь с прочими ночными звуками, треска костра, храпом и отдалённым воем койотов. Шон остаётся на коленях, вытирая рот тыльной стороной руки, его взгляд пуст. Он только что получил "благодарность". Мимолётное прикосновение, которое для него дороже любой монеты. С ним же это всегда ночь, всегда пьяный угар и гнетущая тишина, скрывающая их от остальных. Его фигура появляется из мрака, он просто подходит и обнимает Шона. Обнимает так, как будто ищет в его хрупком теле не возбуждения, а убежища от самого себя. —Молчи Шепит он ему в ухо, и это единственное предупреждение. Тогда начинается нечто, не укладывающееся ни в какие правила их ада. Он сам его целует. Голодно, отчаяно, словно пытается вдохнуть в себя его тишину. Он целует его в губы, в шею, в веки, везде, где Шон не смеет целовать его в ответ. Это его единоличная привилегия, его грех. —Повернись Командует он, и его голос срывается. Блондинестый мужчина устраивается, прижимая его спиной к своей груди, его движения не яростные, а глубокие, почти ритмичные, ища в этом теле потери себя. Держит его за бедро, под коленом, с силой, оставляющей синяки, впичатывая Шона в землю, словно пытаясь вдавить в неё и собственное отражение. В эти минуты он бормочет что-то нечленораздельное. Обрывки чего-то давно похороненного. Может, имя. Может, детское воспоминание. А потом наступает утро. Трезвый Дэвид смотрит на Шона с чистейшей, ненавистью за то, что он всё видел. —Если кому слово скажешь В его глазах читается обещание самой мучительной смерти —Язык вырву и в глотку затолкаю. ☆.. Каждый раз Шону всё сложнее было открывать глаза. В какой-то момент он решил вообще не делать это.