Часть 1: Осечка

Они шагали рядом — два мира чувств и понятий, неспособных сообщаться

У. Голдинг

      Домовладелец

Сон был тяжелым, и его границы размывались в кромешной темноте спальни. Я не сразу ощутил, как проснулся, и некоторое время слепо смотрел в пустоту. Окно здесь было всегда плотно закрыто и завешено видавшими виды пыльными шторами. От этого воздух в комнате был затхлым, даже каким-то удушающе плотным, однако это была вполне приемлемая цена для того, чтобы не тревожить некоторые воспоминания. Я пошевелился, пытаясь стряхнуть последние остатки сна, но тут же замер, настороженно вслушиваясь в звуки дома. Послышался громкий удар. Затем еще один и еще — кто-то размашисто и уверенно стучал во входную дверь. Мне показалось, что под тяжестью ударов жалобно зазвенели оконные стекла. От громкого звука я вздрогнул — и волна липкого раздражения захлестнула меня. Пора бы уже привыкнуть к таким вещам. В конце концов, прошло уже три дня с того злополучного вечера, когда сосед внезапно появился на моем пороге, чтобы сообщить тревожные новости. Как хозяин дома, одного из немногих в округе, я больше не мог трястись от каждого скрипа: обстоятельства требовали быть жестче. В темноте я нащупал холодный приклад ружья. Когда весь этот кошмар начался, держать оружие на расстоянии вытянутой руки быстро стало непоколебимым правилом. Коридор был едва освещен, но благодаря годам, проведенным в доме, я мог бы ориентироваться тут и с закрытыми глазами. Кто-то едва слышно бормотал и копошился в кладовке — должно быть, кассирша. И почему я еще вчера не разобрался с ней… Она идеально соответствовала описанию Гостя, по крайней мере, всем известным на данный момент симптомам, но я так и не смог заставить себя нажать на курок. В конце концов, это была бы своеобразная точка невозврата — я никогда никого не убивал. Во всяком случае, точно не намеренно. Стук продолжился — размеренный и тяжелый, как если бы огромный маятник внезапно начал ударяться о мою дверь. Со вздохом я заглянул в глазок. Меня прошиб холодный пот. Я мертвой хваткой держался за ружье, но что-то мне подсказывало, что сейчас оно было не полезнее детской игрушки. Хотя посетитель уже давно ушел, образ высокой, бледной фигуры так и стоял у меня перед глазами. Мне казалось, что я все еще видел, как в темноте зловеще поблескивал ряд идеальных зубов… Этой ночью мне повезло — я не был один. В доме, помимо меня, находилось еще несколько людей: кассирша, мужчина из бара и девочка-беспризорница. Жизнь каждого из них приобрела в моих глазах особую ценность, и дело было отнюдь не во внезапно пробудившемся во мне гуманизме. Я бы никогда не назвал себя верующим, но невольно начал шептать слова единственной известной мне молитвы. Снова послышался стук. Тихий, почти неуверенный. «Да ради всего святого…» — пробормотал я, прислонившись к глазку. Если это снова какая-то чертовщина — я за себя не отвечаю. По сравнению с предыдущим гостем, посетитель казался почти миниатюрным. Говоря это себе, я особенно подчеркнул слова «гость» и «посетитель», как будто моя неожиданная педантичность могла каким-либо образом повлиять на сущность незнакомца. Было трудно определить его возраст, да что там, я не мог понять, мужчина передо мной или женщина: из-за объемной куртки и шарфа, наполовину закрывающего лицо, было не разобрать. Я выдержал долгую паузу, и стук повторился, в этот раз более настойчивый и быстрый, как будто посетитель занервничал. «Д-доброй ночи, — он запнулся. Что же, голос показался мне мужским. — Я ищу тихое место, чтобы передохнуть. М-могу ли я обрести п-покой в вашем доме?» Незнакомец еще что-то бормотал про жару, но я уже почти его не слушал. Сама формулировка просьбы казалась мне какой-то странной, витиеватой, а слово «покой», применительно к этому чертовому дому, вообще звучало как оксюморон. Я невольно ухмыльнулся. Я спросил, кто он, и посетитель сбивчиво начал объяснять, что он не имеет отношения к Гостям. Что же, Гость именно бы так и сказал. Мое уже порядком утомленное сознание еще выхватывало в слова о какой-то просьбе, о том, что жара была ему не страшна. Еще он, кажется, говорил о том, что боится снимать верхнюю одежду, потому что мучительный холод может усилиться. Что, к чертям собачьим, это могло значить? «Что же там такое прячешь под одеждой, — подумал я устало, — еще одно лицо? Зубастую пасть, прямо как в дрянном фильме ужасов?» Всего этого бреда было более чем достаточно — путь в мой дом этому странному человеку был заказан. Но что-то в его сгорбленной фигуре, запинающейся речи (как будто он и правда стоял на холоде) напомнило мне о собственном изнеможении, непреодолимо растущей усталости. Да пошло все к черту! Я открыл ему дверь… Ночью свет я старался не зажигать, и в коридоре было слишком темно, чтобы как следует разглядеть моего странного гостя. К моей досаде, он оказался не таким уж и маленьким — всего-то на голову ниже меня. Парень-в-Куртке – как я уже мысленно окрестил его —настороженно замер у двери в кладовку, словно гончая, почуявшая запах зверя. Внутри похолодело. Осознание того, что я сделал, обрушилось на меня — ну конечно! — конечно, эти твари могут чувствовать друг друга. И я только что впустил второго Гостя в свой дом. Рука невольно потянулась к ружью. Все, что мне следовало сделать — это пустить пулю ему в затылок, исправить свою оплошность. Но что, если я просто переутомился? Ведь я и правда чувствовал себя чертовски усталым. Вдруг паранойя и ужасы ночи затуманили мой разум, и я раздумывал над убийством невинного человека? Я проводил гостя в гостиную, ни на секунду не выпуская ружье из рук. Внутри меня еще шла напряженная борьба: похоже, мужчина из бара, расположившийся в комнате, мог расплатиться жизнью за мою доверчивость. Досадно, ведь в нем-то я как раз был уверен… Я не успел глубоко погрузиться в тягостные размышления: мои веки тяжелели с каждой секундой, а мысли путались. Сейчас было не время принимать решения. «Время покажет, что я натворил», – мрачно заключил я.