Часть 3: Перелом

Ближе к пяти часам вечера я уже совершенно выбился из сил. Клонило в сон. Надо было уже перестраиваться на новый образ жизни: днем спать, а по ночам бодрствовать, — но я все равно продолжал просыпаться утром, находил, чем себя занять часов до шести, и ложился обратно спать. Как правило, ближе к трем часам ночи, примерно за час до рассвета, начинали приходить посетители. Те, кто не успевал добраться до собственного убежища, или те, кому уже отказали во всех других местах. Мой дом стоял на отшибе, за чертой города и чуть поодаль от соседней деревни. Наверное, сюда добирались уже только совсем отчаявшиеся. Мне хотелось побыть одному. От мысли, что проснусь я, скорее всего, от очередного стука в дверь, становилось тошно. В спальне сидеть не хотелось, я вообще не любил туда заходить лишний раз, и из свободных комнат оставался только кабинет. К своему удивлению, в кабинете я обнаружил Сергея. Одна из стен комнаты была целиком занята массивным деревянным шкафом со стеклянными дверцами, какие часто встречаются в интерьерах со времен СССР. Книг у меня было много: что-то я привез сам, что-то оставил в наследство отец, какие-то тома взялись у меня непонятно откуда, да так и остались в домашней библиотеке. Наверное, в глубине души я даже гордился своей коллекцией (которая разрослась настолько, что заняла комод в коридоре и несколько шкафчиков в гостиной), но похваляться ею мне особо было не перед кем. Да что там — последние пару лет я и сам почти не читал. Мой гость внимательно изучал содержимое полок, и сначала я даже подумал, что он меня не заметил. Я ошибся. — У в-вас много к-книг. Любите читать? — не поворачиваясь ко мне, спросил Сергей. Мне мучительно хотелось избежать сейчас очередного разговора, за последние пару дней я и так говорил с людьми значительно больше, чем считал необходимым. — Да, — надо было на этом закончить и выйти, но я почему-то продолжил, — я филолог. Тут народ не особо-то интересуется литературой, поэтому я давно уже не работаю по специальности. — Я б-бы не сказал, что вы п-похожи на филолога, — как-то неожиданно серьезно ответил он. — И на кого же я, по-вашему, похож? — я улыбнулся, его комментарий показался мне забавным. Кто-то другой на его месте, скорее всего, сказал бы «жаль» или «понятно, надеюсь, вы вернетесь к литературе», совсем не имея это в виду. Его же ответа я не ожидал. Сергей смерил меня изучающим взглядом, как будто в самом деле сейчас собирался ответить на мой вопрос. — Н-не знаю, — наконец признал он, снова отворачиваясь к книгам. — Я все же не очень хорошо разбираюсь в л-людях. Мне хотелось сказать, что я тоже не особо-то в них разбирался, но это было бы слишком искренне. — Можете что-нибудь взять, если хотите, — я попытался вернуть разговор в более нейтральное русло. — Тут есть довольно редкие книги. — К-как же вы их раздобыли? — снова неожиданная реплика. Кажется, с Сергеем вообще было невозможно вести формальную вежливую беседу, и каждое слово он воспринимал абсолютно серьезно. — Ходил по комиссионкам, — я помедлил, так как хотел ограничиться этим предсказуемым ответом, но снова почему-то продолжил, — тайком искал самиздат. Когда я только окончил школу, многие хорошие произведения еще не разрешали печатать, и я покупал с рук. Тогда это казалось каким-то невероятным приключением, но на самом деле было довольно глупо. Все равно все эти книги и так напечатали через пару лет, а я рисковал на нешуточные неприятности нарваться. — А м-мне кажется, это б-было смело. Его слова прозвучали так по-детски искренне, что на мгновение мне показалось, что я и правда сейчас поделился чем-то важным. Может быть, так оно и было. — Я, кажется, не успел вам представиться. Меня зовут Борис, — я улыбнулся ему. — Давайте на “ты”? Сергей снова внимательно посмотрел на меня и нерешительно улыбнулся в ответ. У него был тот редкий тип улыбки, когда уголки рта опускаются вниз, как будто человек до последнего пытается спрятать ее. — Б-будем з-знакомы. Я тогда, н-наверное, п-пойду? Я растерянно кивнул. Мне показалось странным, что он спрашивал у меня разрешения, и его последняя фраза прозвучала еще сбивчивее, чем и без того характерно заикающаяся речь. Однако я не без удовлетворения заметил, что он все-таки взял с собой одну из книг, правда, я не успел разглядеть, какую именно. Он вышел из комнаты. Почему-то мое наступившее одиночество уже не казалось таким желанным. Вечером снова объявили экстренный выпуск новостей. Телевизор стоял у меня только в спальне, и поэтому мне приходилось широко открывать дверь, чтобы из коридора его тоже было видно. Я понимал: в наших обстоятельствах важна была любая крупица информации, и не мог винить своих постояльцев за желание поддерживать хотя бы такой контакт с окружающим миром. Я расположился на кровати. В дверном проеме, неловко пригнувшись, стоял Есенин. Кассирша выглядывала из-за фигуры мужчины, нервно переминаясь с ноги на ногу. Девочка-подросток ожидаемо не проявила никакого интереса к новостной сводке, и Сергея, кстати, тоже не было видно. Сначала показали короткий репортаж, агитирующий помогать КЧС, — в его конце быстро, как бы между прочим, упомянули, что подозрительных лиц теперь будут ссылать в карантинные зоны. Есенин очень выразительно поделился своим отношением к политике комитета, и я понимающе ухмыльнулся. Далее ведущий новостей, который всегда казался мне каким-то слишком забавным для своей профессии, объявил о новом признаке Гостей. Я ощутил, как все мое тело напряглось. Это было уже по-настоящему интересно. «…у этих существ повышенная светочувствительность, из-за чего их глаза становятся воспаленными и красными…» Рекламу пива, следующую за новостями, я досматривать не стал. Телевизор в последний раз подмигнул светлыми полосами помех и с тихим треском погас. Знание о новом признаке Гостей одновременно вселяло уверенность и какую-то смутную тревогу: мне крайне не нравилась сама процедура проверки посетителей, а теперь она должна была стать еще длиннее. — С каждым днем их инструкции все более и более нелепые, — послышался недовольный голос Есенина, — А что, если человек ночь не спал? Или, скажем, рыдал недавно? Я не мог с ним не согласиться. Меня тоже посещали мысли, что известные симптомы были слишком неспецифичными, и можно было с легкостью придумать тысячу причин, по которым совершенно нормальный человек мог бы им соответствовать. — Думаю, сегодня ночью я стану Гостем, — нарочито задумчиво протянул высокий мужчина. — Заставлю себя от души поплакать, вспоминая мирные времена. Я издал нервный смешок. Все-таки, его саркастическая манера шутить мне очень импонировала, и впервые с начала всех этих событий я задумался, что, может быть, переживать их не в одиночестве было не так уж и плохо. Погруженный в свои мысли, я не заметил, в какой момент из коридора исчезла Кассирша. Ночью я проснулся от оглушительного грохота. Мне хватило мгновения, чтобы определить, что звук исходил от чего-то внутри дома. Я схватил ружье и вылетел из спальни: в голове пульсировала мысль о том, что я все-таки ошибся, что кого-то сейчас вот-вот убьют или уже убили, что произошло что-то непоправимое. Шум исходил из ванной, и я замер на пороге комнаты. В ушах еще шумело от адреналина, но я почувствовал облегчение, когда увидел всего лишь Кассиршу, съежившуюся на полу. Крови не было. Девушка выглядела заплаканной: ее глаза покраснели, щеки были мокрые от слез, а плечи дрожали от прерывистых всхлипов. — Почему они все мне подходят? — ее голос был хриплым от рыданий и все еще дрожал. — Почему у меня есть все признаки? Она нервно рассмеялась, и от этого звука мне стало не по себе. — Я все-таки Гость? Хотя да, конечно… — она встала, заметно покачиваясь. — Я все уже поняла. Гость или человек, какая разница? Мы все равны перед смертью, и после смерти мы все равны. Одно и то же. Мы, Гости, едины с людьми. Зеркала! Отражения! Неужели ты не слышишь, человек, как смерть зовет нас? Так зачем мучиться в ожидании? С ней явно было что-то не в порядке. Я хотел что-то сказать, и слова роились в моей голове, сталкивались друг с другом и рассыпались. Я нервно сглотнул и предостерегающе направил на нее ствол ружья. Это было большой ошибкой. Девушка истерически рассмеялась. — И что, ты убьешь меня без капли сожаления? Даже совесть не замучает? — она сделала шаг вперед, я крепче перехватил приклад, — А мне уже и неважно. Чего ты ждешь? Чего ждешь? Сделай, что должен, человек! Давай, сделай это! Она резко приблизилась ко мне, я успел только сдавленно вдохнуть. Мои руки дрожали. В глазах помутнело. Неожиданно девушка силой дернула на себя ствол ружья — оружие выскользнуло из моих рук. Я знал, что сейчас она прикончит меня. Вот так просто и глупо. Я же знал, я с самого начала все понимал… Я зажмурился, готовясь к острой мучительной боли. Последнее, что я видел: она приставила ствол себе ко лбу, не переставая безумно хохотать. Раздался выстрел. Мне хотелось закричать, но в горле словно застрял комок, из-за которого я только хрипло выдохнул. Под моими ногами, по белому кафелю ванной, растекалась густая алая лужа. В нос ударил сильный металлический запах, у меня начинала кружиться голова… Я старался смотреть на потолок, на тусклые лампочки, на что угодно, кроме размазанной по полу кровавой каши, которая не так давно была головой рыжеволосой девочки. Девочки, которая прожила под моей крышей две ночи. Человека, которого я знал и с которым еще разговаривал сегодня утром — или уже не человека? Я поймал свое отражение в зеркале — мое лицо было бледным, с каким-то непонятным выражением пустой растерянности и страха. Позади меня послышался громкий возглас: «Блять, твою ж мать!». От неожиданности я вздрогнул и снова случайно посмотрел на то, что осталось на месте лица Кассирши. Я почувствовал резкий приступ тошноты. Чьи-то руки сильным движением дернули меня назад: я едва не потерял равновесие. Наверное, это был Есенин. Но вдруг я увидел Сергея — он стоял рядом и все еще держал меня за плечи; Есенин же смотрел в ванную с тем же оцепеневшим выражением ужаса на лице, какое было у меня в зеркале пару мгновений назад. Беспризорница, еще не успевшая покинуть дом, вышла на шум и сейчас стояла позади нас всех, смотря прямо на кафельный пол ванной. Девочка пару раз робко всхлипнула, а потом истошно закричала.