Часть 6: Карманы

Семь лет назад, Москва Лето выдалось невыносимо жарким. Пассажиры изнывали в духоте вагона, хотя обычно в метро жара ощущается меньше. Я успел проехать всего две станции. Впереди была еще пересадка и половина красной линии — почти до конечной. Шея уже взмокла, а футболка неприятно липла к спине. Чужие раскрасневшиеся лица, запах уставшей, взмыленной толпы, резиновая вонь тоннеля, тяжелое дыхание соседей — все это доводило изнеможение до предела. Начинала болеть голова. Хотя я не мог вспомнить, когда за последний месяц чувствовал себя хоть немного лучше, чем “удовлетворительно”. Я не любил Москву, ее шум и ритм. Наверное, мне было суждено остаться человеком провинциального городка. Я уже считал часы до того, как плацкартный вагон увезет меня от этой липкой и угрюмой толпы, от слишком широких и пыльных улиц, от перегретого асфальта, который чуть ли не плавился под нещадно палящими лучами. По дороге сюда я не мог и предположить, что буду возвращаться один — без Веры. Мы до последнего утешали друг друга шутками и общей легендой о том, что вся эта поездка всего лишь “еще один анализ”, “второе мнение”, “просто убедиться, что все хорошо”. Возможно, каждый из нас носил все это время тревожную мысль о том, что для перестраховки в лучшие медицинские центры столицы обычно не отправляют. Я точно об этом думал. Но никто из нас вслух ничего не сказал. Так уж мы привыкли — берегли друг друга до конца. Как назло, второй поезд все не приходил, а от многократно пережеванных мыслей уже становилось тесно. Пытаясь хоть как-то отвлечься, я разглядывал людей на платформе. Старая привычка, оставшаяся со времен, когда я еще пытался что-то писать и искал в прохожих яркие характеры, которые можно было бы зашить в текст. Мой взгляд скользнул по тучной женщине, держащей за руку ребенка в нелепой косынке, старушке с несоразмерно большой пластиковой сумкой (и куда она все это тащит?), цветастой компании шумных подростков. Наконец он остановился на молодом человеке, стоявшем слишком близко к краю платформы. Опасно близко. Я даже сперва не обратил внимание на его внешность — мне просто стало не по себе от того, что он стоит на краю. Была в этом какая-то поразительная беспечность, которая только подогрела мое раздражение. — Молодой человек! — окликнул я его. Тот даже не шелохнулся. Девчонка из компании подростков посмотрела на меня и что-то зашептала своей подружке, видимо, предвкушая сцену публичного выяснения отношений. Мой голос и правда иногда звучал слишком сурово. Не тратя время на еще одно обращение, я аккуратно дотронулся до его плеча. Юноша ожидаемо вздрогнул — хорошо, хоть не потерял равновесие — и все-таки обернулся. Убедившись, что это был не случайный контакт, и я действительно обращался к нему, он с какой-то суетливой неловкостью снял наушник, ранее незаметный под волосами. — Не стойте у края платформы, зацепит же, — не скрывая раздражения в голосе, сказал я. — Что за дурость… Последнюю фразу я бросил скорее себе под нос, но он, видимо, все равно услышал — как-то виновато опустил глаза и поджал губы, словно я только что его публично отчитал. Ну и ладно. Главное, что он все-таки сделал пару шагов назад. Только тогда я наконец рассмотрел его повнимательнее. Не такой он оказался и юный, может быть, лет на пять моложе меня. Правильные, даже по-своему гармоничные черты смотрелись невыразительно из-за слишком мягкого овала лица. Черные волосы непослушно топорщились — то ли из-за того, что их сознательно не стригли, то ли из-за банальной неухоженности. Когда он снимал наушник, я мельком заметил, что у него проколоты уши или установлены тоннели: не успел разглядеть. Была в его внешности какая-то неопределенность и неожиданная контрастность: точеные, острые черты встречались с податливой мягкостью. Да и весь он выглядел так, как будто сам не определился, какое впечатление хочет производить: самобытное и чуть ли не вызывающее или неприметное и тихое. Одежда на нем была совсем неброская, помятая, с потрепанными нашивками каких-то незнакомых мне логотипов. Я не сразу заметил, что одет он был явно не по погоде: его потасканная ветровка не вязалась с тридцатиградусной жарой. После моего замечания он как-то всем телом напрягся и сгорбился, сосредоточенно хмурясь. Почти минуту спустя я едва расслышал его колючее: “Вам-то какое д-дело…” Запоздалый ответ явно не был обращен ко мне напрямую, но именно из-за этих слов мой взгляд неожиданно долго задержался на нем. Я знал такой тип людей. Первое, что приходит на ум, когда видишь их, это слово “странный”. Их почти сразу можно узнать по слишком быстрой походке, по рваным, резким движениям, по тому, как они вжимаются в кресло или сидят почти на краю, как руки у них никогда спокойно не лежат на коленях и непременно что-то теребят. Такие люди обычно не смотрят в глаза во время разговора, а если говорят, то очень мало и быстро или слишком много и пространно. Эти люди редко высказывают свое мнение, но иногда вспыхивают из-за сущего пустяка и начинают спорить, когда любой другой на их месте промолчал бы. Они часто глубоко разбираются в какой-то определенной теме — в кино, театре, науке, литературе — но при этом не знают каких-то, казалось бы, элементарных вещей. Таких людей не любят, потому что с ними надо часто смущенно отводить глаза, потому что с ними непонятно, о чем говорить, потому что они не идут по всем известному сценарию будничного разговора. Такие люди редко причиняют зло — но их все равно не любят. О своем собственном отношении ко всем этим проявлениям я задуматься не успел — наконец приехал поезд.

***

Когда до моей станции оставалась всего пара остановок, вагон почти опустел. Дышалось уже чуть легче. Я без особого интереса разглядывал дешевый плакат с рекламой энергетика, когда в кармане завибрировал телефон. веруся — 15:37: биопсия пришла плохая. завтра конс. у лечврача. позвони, как приедешь Это рак. Короткая мысль — каких-то два слова, шесть букв и один пробел — гулко отзвучала в голове и оставила после себя тупую пустоту. Я чувствовал, как внутри что-то туго свернулось, стиснуло грудную клетку и осталось лежать тяжелым узлом, как бомба замедленного действия. Мысли оцепенели: стоит им побежать — я рассыплюсь. Я касался этих мыслей раньше, примерял на реальность гипотезу о том, что это могла быть онкология — и уже тогда испугался. Нельзя было думать. Не сейчас, не у всех на виду. Не надо думать о том, что это для вас значит, Боря. Я стиснул зубы. В глазах защипало от подступающих слез. Это рак. Душный вагон вдруг стал далеким, ненастоящим. Он становился все меньше и меньше, пока совсем не исчез. И я остался один, парализованный этой ужасной короткой мыслью и оглушительной пустотой после нее. По щеке покатилась слеза. Одна, другая. Какая разница, что подумают. Никто из них не знает, что у меня умирает жена. Поезд тряхнуло от резкой остановки, и меня грубым рывком вернуло обратно в этот тесный, душный вагон с тусклыми желтыми лампочками. Никто на меня не таращился, а если кто-то заметил слезы, то из вежливости отвел глаза. И слава богу. Только тот странный парень с платформы не отрываясь смотрел на меня — упрямо, с выражением растерянного сочувствия. Мы встретились глазами — и я резко и горячо возненавидел его в тот момент. За то, что он не понимает, что не надо сейчас на меня смотреть. За то, что пытается изобразить сочувствие в момент, который никто, ни один человек на свете, не может со мной разделить и облегчить. За то, что я плакал на людях, а он был свидетелем. Я поднялся со своего места и встал у выхода из вагона, стараясь не смотреть на собственное отражение в окошках дверей. Он последовал за мной и неуклюже, не зная, куда деть руки и куда смотреть, топтался сбоку. Краем глаза я уловил, что он пару раз как будто хотел что-то сказать. Я молился, чтобы он этого не сделал. Любые слова сделали бы только хуже. Когда за стеклом уже замелькали огни станции, он наконец протянул мне что-то, и я взял, не глядя. Я не сказал ни “спасибо”, ни “нет, не нужно”. Мне просто хотелось, чтобы этот мучительный для нас обоих контакт прекратился. Я быстрым шагом вышел из вагона, и толпа за секунду разделила нас. Уже на эскалаторе я посмотрел, что мне вручили — это была помятая, наполовину полная пачка бумажных салфеток. Я машинально убрал ее в карман и старательно не думал об этой странной встрече в течение нескольких тягостных часов до поезда. Потом я созвонился с Верой — и стало уже вообще не до этого.

***

Два года спустя я нашел эту пачку в кармане старой куртки. Вера уже ушла. На меня нахлынули воспоминания о том дне, но о странном парне я совсем не думал: мне было больно и горько от собственного одиночества и утраты. Со злости я выбросил эти салфетки в мусорный бак.