Часть 1

Боль была его единственной верной спутницей. Она жила в нем глубоко, в костях, сросшихся кое-как, в изорванных мышцах бедра, в призрачных конечностях, которые горели огнем. Комната была безупречно чистой. Пыль не смела осесть на полированную деревянную столешницу, на книжных полках царил строгий порядок, а его инвалидное кресло стояло у кровати в идеально выверенной позиции. Чистота была последним бастионом, попыткой хоть как-то контролировать хаос, что творился внутри. С тихим, сдавленным стоном он откинул одеяло. Правую ногу, изуродованную, почти нечувствительную, он с трудом стащил с кровати. Он схватился за поручень, впиваясь пальцами в холодный металл, и с силой, от которой потемнело в глазах, подтянул тело, пересаживаясь в кресло. Каждый день — одно и то же унижение. Он подкатился к умывальнику. На полке, в идеальном ряду, стояли склянки с лекарствами. Обезболивающие, которые уже почти не помогали. Снотворное, которое не давало забытья. Он налил в стакан воды, рука не дрогнула. Холодная выдержка, отточенная годами, все еще была в нем. Он взял шприц, уже заправленный мутной жидкостью — более сильным анальгетиком, который ему негласно доставала ему Габи. Не для жизни. Для существования. Он не искал вену. Просто вонзил иглу в бедро, в плотную, покрытую шрамами мышцу. Резкий укол, потом медленное, жгучее распространение яда, который должен был нести облегчение. Он закинул голову, глядя в потолок. «Черт бы побрал это все», — прошипел он в тишину, и слова повисли в стерильном воздухе, никого не достигая. Затем был ритуал «упражнений». Он подкатился к параллельным брусьям, закрепленным у стены. Снова схватился за поручни, мышцы напряглись до дрожи. Подъем. Весь его вес лег на руки, могучие, все еще сильные, но теперь служившие лишь костылями для его бесполезного тела. Он попытался перенести вес на ноги. На секунду ему показалось, что получится. А потом — адская судорога в пояснице, прострел такой силы, что он чуть не закричал. Ноги подкосились, и он с грохотом рухнул на подстеленный мат, ударившись плечом. Лежа на спине, он смотрел в потолок, задыхаясь от ярости. «Беспомощный…никчёмный инвалид», — выдохнул он, сжимая кулаки. Гнев был кислотой, разъедающей его изнутри. Он бил кулаком по мату, раз, другой, пока костяшки не запестрели ссадинами. Он дополз до кресла, втащил себя обратно и подкатил к зеркалу. Он ненавидел это. Но заставлял себя смотреть. Из зеркала на него смотрело пугающее отражение. Лицо, испещренное шрамами. Пустая, затянутая гладким рубцом впадина на месте левого глаза. Второй глаз, серый и холодный, смотрел из-под темных прядей с безразличием, граничащим с омерзением. Волосы, когда-то идеально уложенные, теперь просто падали на лоб. Он был тенью. Призраком. Карикатурой на того, кем был когда-то. «Капитан». Голос Эрвина, спокойный и весомый, прозвучал в памяти так явственно, что он вздрогнул. «Ваше решение?» «Леви! Смотри!» — смех Изабель, такой живой, такой яркий, что аж больно. Треск ломающихся костей Бертольда. Вопли. Дым. Кровь на его руках. Столько крови. Он резко отъехал от зеркала, сердце бешено колотясь в груди. Не было покоя даже в его собственной голове. Кладбище призраков преследовало его здесь, в этой чистой, тихой клетке. Наступил вечер. Боль, ненадолго отступившая после укола, возвращалась, нарастая с новой силой. Он сидел у окна, глядя на закат. Небо пылало багровым и оранжевым — цвета пожара, цвета крови. Красиво. Цинично и красиво. Он открыл ящик стола. Там, среди бумаг, лежала его бритва. Та самая. Он вынул ее. Сталь блеснула в последних лучах солнца. Холодная, острая, простая. Решение. Одно быстрое движение — и этот бесконечный цирк боли и унижения закончится. Он провел подушечкой большого пальца по лезвию. Так просто. Просто сдаться. Они все там, по ту сторону. Он здесь один. Зачем тянуть? Он сжал рукоятку, уже примеряя траекторию. Глубоко. Чтобы наверняка. Внезапный стук в дверь, резкий и настойчивый, заставил его вздрогнуть. Рука инстинктивно сжала бритву. «К черту», — пробормотал он. Стук повторился. — Капитан Леви! Это Армин. Откройте, пожалуйста. Голос. Повзрослевший, твердый. Но в нем все еще слышались отзвуки того мальчишки, который когда-то верил в книги и мечты о море. Ярость, острая и животная, вспыхнула в Леви. Его прервали. В самый последний, самый важный момент его дерьмовой жизни его прервали. Он с силой швырнул бритву обратно в ящик и с грохотом отъехал к двери, резко ее распахнув. — Чего? — его голос прозвучал как скрежет камня. Армин Арлерт стоял на пороге. Мальчик-командующий. В его глазах читалась усталость, которую не скрыть никакими мундирами. Он выглядел старше своих лет. — Можно войти? — спросил Армин, его взгляд скользнул по лицу Леви, по его сжатым кулакам, и он все понял. Все. Леви развернул кресло и отъехал вглубь комнаты, не приглашая. Армин вошел, закрыл за собой дверь. — Я не буду терять ваше время, — начал он, оставаясь стоять. — У меня проблемы. С новыми кадетами. Леви ничего не сказал. Он смотрел в окно, на угасающий свет. — Они… они другие, капитан. Они не видели того, что видели мы. Мир за стенами для них — не угроза, а данность. Они расслабились. Дерутся, строят из себя героев, не понимая, какой ценой оплачено их спокойное детство. Им не хватает… стержня. Памяти. — И что? — Леви обернулся, его единственный глаз сверлил Армина. — Хочешь, чтобы я, калека, прочитал им мораль? Показал свои шрамы? Вызвал жалость? — Нет! — голос Армина дрогнул. — Я хочу, чтобы вы напомнил эм им о дисциплине. О цене ошибки. Вы — живая история. Вы — совесть этого мира, даже если сами того не хотите. Они должны видеть, во что обходятся настоящие битвы. Не по книжкам. — Посмотри на меня, Армин, — Леви произнес это тихо, но с такой силой, что Армин замолчал. — Я — обрубок. Я не могу даже в туалет сам нормально сходить как мужчина. Каждый день — это ад, который ты даже представить не можешь. И ты предлагаешь мне выставить себя на посмешище перед толпой сопливых щенков, которые видят в войне приключение? — Они должны учиться! И никто не научит их лучше вас! — Найди кого-нибудь другого. Я свое отслужил. Я заплатил сполна. Оставь меня в покое. — капитан, я прошу, я не справляюсь сам… — НЕТ! — Леви ударил кулаком по столешнице. Склянки с лекарствами звякнули. — Ты слышишь? Нет. Никто не хочет видеть хромого циника в инвалидном кресле. Они хотят легенду. А легенда мертва. Убирайся. Он сказал это с такой ледяной интонацией, что Армин понял — спор окончен. Он постоял еще мгновение, с болью глядя на сгорбленную спину бывшего капитана, затем кивнул. — Хорошо. Прости, что отнял время. Дверь закрылась. Леви снова остался один в наступающих сумерках. Тишина вернулась, но теперь она была еще громче, еще невыносимее. Он подкатился к столу, снова открыл ящик. Бритва лежала там, холодная и соблазнительная. Но момент ушел. Ярость сменилась глухой, тоскливой пустотой. Он с силой захлопнул ящик. Боль медленно возвращалась, заполняя собой все. Она была единственной, что оставалось по-настоящему реальным. Его верная, преданная спутница. До самого конца.