Часть 2

Прошла неделя после визита Армина. Семь дней, которые ничем не отличались от предыдущих. Бритва в ящике словно ждала своего часа, стала таким же привычным элементом интерьера, как и чайная кружка. В тишине все еще звучали слова молодого командующего: «Они должны видеть, во что обходятся настоящие битвы». Однажды утром, разбирая почту (единственное его связующее звено с внешним миром, которое он тут же отправлял в мусор), он наткнулся на тонкий, глянцевый журнал. На обложке — улыбающийся, румяный рекрут с идеальной формой и лоснящимся волосами. Заголовок кричал: «Новое поколение героев: стиль и отвага!». Внутри — репортаж с тренировок. Кадеты позировали в безупречных стойках, их УМП-снаряжение блестело, как новое. Ни пыли, ни пота, ни крови. Ни тени сомнения или страха в глазах. Игрушечные солдатики для игрушечного мира. Леви швырнул журнал в угол. Его тошнило. Он подкатился к окну. Солнце светило ярко, птицы щебетали. Идиллия, за которую он заплатил всем. А они… они играли в войну. Они превратили его ад, смерть его друзей, в гламурное шоу. И тогда он понял. Армин был прав. Они забыли. Они не знали. И их незнание, их легкомыслие, было плевком на могилы всех, кто остался за стенами. Он не поехал бы из жалости к Армину. Не поехал бы из желания «помочь». Он поехал из ненависти. Из ядовитой, едкой потребности показать этим выхолощенным щенкам их место. Втолкнуть их мордой в грязь реальности. Если уж ему было суждено гнить в этой клетке, то он хотя бы заставит их унюхать трупный запах войны. На следующий день он отправил Армину лаконичную записку: «Буду завтра. 10:00». --- Плац был огромным, вытоптанным полем, окаймленным казармами и тренировочными снарядами. Воздух звенел от голосов, команд, смеха. Леви появился на нем бесшумно, выкатившись из-под арки ворот. И тут же его накрыло. Сотни пар глаз. Шквал взглядов. Он чувствовал их физически, как уколы. Широко раскрытые глаза юнцов, в которых читался трепет перед «Легендой». Быстрые, украдкой взгляды, скользящие по его коляске. Шепотки, мгновенно стихавшие, когда он поворачивал в их сторону свою голову. И хуже всего — жалость. Та самая, слащавая, унизительная жалость, от которой его тошнило. Он подкатил к центру плаца, к группе, построенной в небрежный каре. Армин, стоявший перед ними, кивнул ему с нескрываемым облегчением. — Кадеты! — голос Армина прозвучал властно, заставив всех вытянуться. — Сегодня у вас уникальная возможность. Ваш лектор на сегодня — капитан Леви Аккерман. Никаких аплодисментов. Только гробовая тишина. Он был не героем с плаката, а призраком, сошедшим с поля боя. Суровым, испещренным шрамами, сидящим в инвалидном кресле. Он видел, как некоторые из них переминались с ноги на ногу, не зная, куда деть взгляд. Леви дал тишине повиснуть, дал дискомфорту прорасти в них, как плесень. — Расслабьтесь, — наконец, произнес он. Его голос был тихим, сиплым от долгого молчания, но он резал воздух, как лезвие. — Я здесь не для автографов. Он окинул их медленным, тяжелым взглядом. — Вы читали книжки. Слушали лекции. Вам вбили в голову тактику, стратегию. Всё это чушь. — Кто-то сзади сдавленно кашлянул. Он говорил о самых простых, приземленных вещах. О том, как выбирать точку для атаки, исходя не из правил, а из положения солнца. О том, как по звуку определить, куда упадет обломок стены. О том, что в бою нет времени думать, есть только время реагировать, и эти реакции должны быть выдрессированы до уровня инстинкта. — Вы все тут тренируетесь на ровных площадках. Война — не ровная площадка. Война — это груда обломков, огонь и крики. Вы упадете. Вы будете путаться в своем же оборудовании. И тот, кто рядом с вами, не красавец с обложки, а перепуганное дерьмо, которое обосралось от страха, вот он вас и спасет. Или не спасет. Как повезет. Его слова были лишены всякого пафоса. Они были холодны, циничны и обнажены, как скальпель. Он видел, как бледнеют некоторые лица, как сжимаются кулаки. Они боялись его. Боялись этой мрачной, беспощадной правды, которую он нес. Хорошо. Страх — лучшее топливо. И вот, в этот момент, его взгляд, скользя по строю, наткнулся на нее. Она стояла в первом ряду. Маленькая, почти ребенок, с каштановыми волосами, выбивавшимися из-под кепки, и огромными, невероятно голубыми глазами. И эти глаза… в них не было ни страха, ни жалости, ни даже простого любопытства. В них был восторг. Чистый, оглушительный, почти слепящий восторг. Она смотрела на него так, будто он был не изуродованным калекой, вещающим с инвалидного кресла, а спустившимся с небес божеством. Ее взгляд был физическим воплощением всех тех глянцевых журналов, всех легенд и сказок, которые он так презирал. Она не видела его. Она видела миф. Призрачный образ «Сильнейшего солдата человечества», наложенный на его немощное тело. Волна ярости, горячая и мгновенная, подкатила к его горлу. Это было хуже, чем жалость. Жалость хотя бы признавала реальность его положения. А это… это было отрицанием. Отрицанием его боли, его потерь, его нынешнего существования. Это был взгляд, стиравший его в порошок и лепивший из него удобную куклу для чьих-то глупых грез. Его единственный глаз сузился. Он намеренно задержал на ней взгляд, вложив в него всю свою ледяную презрительность, все свое отвращение к этому наивному идиотизму. Она не отвела взгляда. Наоборот, ее глаза засияли еще ярче, как будто он удостоил ее высочайшей награды. Уголки ее губ дрогнули в почтительном, но непоколебимом восхищении. «Дура», — пронеслось в его голове с такой силой, что он едва не произнес это вслух. «Глупая, наивная дура, не знающая, о чем мечтает». Он резко отвел взгляд, словно обжегшись, и закончил лекцию на полуслове. — Вопросы? — бросил он в пространство, уже мысленно поворачивая коляску. Вопросов не последовало. Они были слишком напуганы, слишком подавлены. Все, кроме одной. Он видел ее своим боковым зрением. Она все так же смотрела на него, зачарованная, с тем же глупым, ослепляющим восторгом. Леви развернул кресло и поехал прочь, оставляя за собой гробовую тишину. Спина его горела от этого взгляда. Он чувствовал себя обнаженным, но не в физическом смысле. Он чувствовал, что его боль, его правда, его настоящее «я» были проигнорированы, замещены дешевой, яркой открыткой. И это злило его так, как не злило даже его собственное бессилие. Потому что его бессилие было реальным. А ее взгляд — нет. И эта иллюзия, этот фанатичный блеск в голубых глазах, казался ему самым страшным осквернением памяти всех, кто погиб, чтобы она могла так глупо и светло смотреть на мир.