Часть 17

Несколько дней тянулись, наполненные не напряжением, а странным, звенящим ожиданием. Леви больше не бежал от себя. По ночам, в тишине своей спальни, он позволял руке скользить вниз, к тому месту, где жила новая, обжигающая реальность. Он мастурбировал, глядя в потолок широко открытым глазом, и в его сознании рождались не туманные образы, а четкие, ясные картины. Ее голос. Ее взгляд, полный уверенности. Ее пальцы, сжимающие его. Он не испытывал стыда. Он чувствовал мощь, текущую по жилам. Силу мужчины, который знает, чего хочет, и больше не намерен от этого отрекаться. На тренировках он смотрел на Иви открыто, прямо. Его взгляд был тяжелым, но не давящим — он был наполнен вопросом и молчаливым признанием ее права на ответ. Иви, привыкшая к его скрытности, теперь терялась под этим взглядом. Она краснела, отводила глаза, но не от страха, а от переполнявшего ее трепетного восхищения. Она видела не кумира, а самого красивого и сильного мужчину на свете, и ее собственная женственность расцветала под этим взглядом, робкая и могущественная одновременно. В один из таких дней Леви появился на плацу, опираясь на один, единственный костыль. Его правая нога, изуродованная и слабая, с трудом, но выносила вес его тела. Каждый шаг давался ему ценой невероятных усилий, по лицу струился пот, но спина его была прямой, а подбородок — высоко поднятым. Боль прожигала его изнутри, но в его голове стучала одна лишь мысль, ясная, как приказ: «Если тело подведет, она рядом. Она знает, как унять мою боль. Я могу доверить ей это». Он прошел перед строем ошеломленных кадетов, и в гробовой тишине был слышен лишь скрежет его зубов и глухой стук костыля о землю. Он не смотрел на них. Он смотрел вперед, на линию горизонта, которую когда-то считал для себя закрытой навсегда. Иви не могла сдержать слез. Они текли по ее лицу беззвучно, горячие и соленые, смывая последние следы обиды и непонимания. Гордость распирала ее изнутри, такая огромная, что, казалось, вот-вот разорвет грудь. Она видела не просто шаг. Она видела его победу. Над болью. Над отчаянием. Над самим собой. Армин, наблюдавший с крыльца, восторженно улыбнулся, и в его глазах блеснула та самая, давно забытая надежда. Леви остановился и начал тренировку. Тренировка закончилась. Леви пошел к арке у выхода, но остановился. Кадеты разошлись. На опустевшем плацу осталась лишь одна фигурка. Иви, сжимая деревянный меч, с яростью отрабатывала удары, выплескивая в движения всю бурю переполнявших ее эмоций. И тут к ней подошел Коннор. Леви замер, но на этот раз в его душе не вспыхнул огонь ревности. Лишь холодное, сосредоточенное внимание. — Иви, — начал парень, смущенно переминаясь с ноги на ногу. — Я... я не могу больше молчать. Ты самая удивительная девушка, которую я знаю. Я давно... я влюблен в тебя. Иви опустила меч. Ее лицо выражало не растерянность, а легкую грусть.— Коннор, ты мой друг. И я ценю это. Но... Она не успела закончить. Из тени арки, опираясь на костыль, вышел Леви. Он не смотрел на Коннора. Его взгляд был прикован к Иви. Он подошел к ней, и его сильная, покрытая шрамами рука уверенно обхватила ее маленькую ладонь. — Нет, — произнес Леви. Его голос был тихим, но абсолютно неоспоримым. В этом одном слове было столько мужской уверенности и права, что у Коннора просто не нашлось возражений. Парень побледнел, кивнул и, опустив голову, быстро удалился. Иви смотрела на Леви, на их соединенные руки, и мир для нее перевернулся. Он пришел. Заявил о своих правах. Публично. Для нее это значило больше, чем любые слова. Капитан развернулся и, все еще держа ее руку, слегка опираясь на нее, повел ее за собой. Его шаг был неуверенным, хромым, но в его осанке, в сцеплении их пальцев была такая незыблемая сила, что Иви шла за ним без тени сомнения, чувствуя, как ее сердце готово выпрыгнуть из груди. В его доме пахло чаем и чистотой. Он молча указал ей на диван, а сам, с трудом усадив себя в кресло, принялся за привычный ритуал. Но сегодня его руки слегка дрожали. Тишина была густой, напряженной, наполненной невысказанным. Он поставил перед ней чашку с идеально заваренным чаем и отпил из своей. Его взгляд упал на ее руки, сжимавшие фарфор. — Иви, — начал он, и его голос, всегда такой твердый, дрогнул. Он заставил себя продолжать, глядя ей прямо в глаза. — Если ты... если ты видишь во мне что-то большее, чем инвалида... ни на что не годного старика... — он сглотнул, — ...то я готов. Я готов доверить тебе свое сердце. И свою душу. И прошу... прошу тебя остаться. Рядом со мной. Он сделал паузу, давая ей и себе перевести дыхание.— Но если ты хоть каплю сомневаешься... если думаешь, что Коннор, или любой другой, сможет дать тебе больше... — его голос сорвался на последнем слове, — ...то ты, скорее всего, права. И я... я не имею права тебя переубеждать. Иви слушала его, и слезы снова навернулись ей на глаза. Но на этот раз — от любви. От той безграничной, всепоглощающей любви, что переполняла ее. — Капитан... Леви, — поправилась она, и ее голос звенел, чистый и уверенный. — Все это время... с самой первой встречи... я видела в вас самого сильного мужчину на свете. Я никогда не думала, что кто-то, любой другой, может дать мне больше. Потому что вы... вы и есть все, что мне нужно. Вы — мое будущее. Мой мужчина. Я... я люблю вас. От этих слов у него перехватило дыхание. Что-то горячее и острое сжало горло, а перед глазами поплыло. Он не плакал с тех пор, как закончилась последняя битва войны. Но сейчас, против его воли, по его щекам, изуродованным шрамами, скатились две тяжелые, скупые мужские слезы. Он не пытался их скрыть. Он потянулся к ней, и его рука дрожала. Он прикоснулся к ее щеке, проводя большим пальцем по ее скуле.— Иви... — прошептал он, и это было похоже на молитву. И тогда он поцеловал ее. Сначала робко, несмело, лишь прикоснувшись губами к ее губам, боясь спугнуть хрупкость момента. Но когда она ответила ему, мягко и доверчиво приоткрыв рот, в нем что-то сорвалось с цепи. Поцелуй стал глубже, страстнее, отчаяннее. Это был голод долгих лет одиночества, это была ярость борьбы, это была нежность, которую он в себе не подозревал. Он впивался в ее губы, в ее дыхание, как утопающий в воздух. Он оторвался, запыхавшийся, с пылающим лицом. Смущение, острое и почти юношеское, на мгновение охватило его.— Иви... я... я хочу попробовать. С тобой. Я... я никогда... — Я тоже, — быстро, заливаясь румянцем, прошептала она, понимая его с полуслова. — Я... раньше никогда не была с мужчиной. Он замер, его взгляд стал серьезным.— Ты... ты не жалеешь? Что... что это происходит именно со мной? — в его голосе снова прозвучала старая, знакомая неуверенность. Иви улыбнулась, и в ее улыбке было столько любви и обожания, что остатки его страхов растаяли, как дым.— Я могла о таком только мечтать, — сказала она просто. Эти слова придали ему последнюю, решающую уверенность. Он встал, опираясь на костыль. В спальне царил полумрак. Он усадил ее на край кровати и, все еще стоя, склонился над ней для нового поцелуя, более медленного и сладостного. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы на ее форме. Он был удивительно нежен, каждым прикосновением словно спрашивая разрешения. Когда она осталась в одном белье, он замер, любуясь ею. Ее хрупкие плечи, маленькая, упругая грудь, тонкая талия — все в ней было совершенством. — Ты прекрасна, — выдохнул он, и это прозвучало как констатация величайшей истины. Он с трудом снял с себя рубашку, и она увидела его тело во всей его боевой славе и увечьях. Шрамы, мышцы, напряжение каждой связки. Она не испугалась. Она прикоснулась ладонью к старому шраму на его груди, и ее прикосновение было целебным бальзамом. Он уложил ее на спину, его вес лег на нее, и он почувствовал, как отзывается больная нога. Он замешкался, гримаса боли исказила его лицо. Но тут ее теплая ладонь легла ему на бедро, прямо на спазмированную мышцу, и знакомое, уверенное давление ее пальцев заставило боль отступить, уступая место новому, жгучему чувству. — Хорошо? — тихо спросила она. — Да, — его голос был хриплым. — С тобой... все хорошо. Он был удивительно терпеливым и внимательным любовником. Его рот, его руки, его язык исследовали каждую клеточку ее тела, находя те точки, что заставляли ее стонать и извиваться. Он не спешил, словно боялся упустить хоть каплю наслаждения. Когда его пальцы нашли ее центр, влажный и пульсирующий, она вскрикнула от неожиданности. Он смотрел ей в глаза, следя за каждой ее реакцией, и его пальцы двигались с таким мастерством и интуицией, словно он делал это всю жизнь. — Леви... я не... я не думала, что так бывает... — задыхаясь, прошептала она, когда первая волна оргазма прокатилась по ее телу, дикая и ослепительная. Он лишь прикоснулся губами к ее плечу в ответ, позволяя ей отойти от пика, прежде чем снова принялся ласкать ее, выводя на новый виток наслаждения. И вот настал момент, когда терпение было уже невозможно. Он поднялся над ней, его член, твердый и тяжелый, уперся в ее вход. Его взгляд был полным вопроса и заботы.— Готовься... может быть больно. Она кивнула, обвивая его шею руками.— Я верю тебе. Он вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, заполнявшему ее. Лицо Иви исказилось от смеси боли и блаженства, но она притянула его к себе, глубже. И тогда он начал двигаться. Сначала осторожно, выверяя каждый толчок, прислушиваясь к ее стонам. Но чем громче и беспомощнее становились ее стоны, чем сильнее она сжимала его внутри себя, тем яростнее становился его ритм. Он смотрел на нее — на ее запрокинутое лицо, на полуоткрытые губы, на грудь, залитую румянцем, — и чувствовал, как теряет контроль. Никогда, ни с кем, он не чувствовал такого всепоглощающего единства. Она отдавалась ему так полностью, так доверчиво, и в этом была такая мощная, животная сила, что его собственная сдержанность рассыпалась в прах. — Иви... — его голос был чужим, хриплым от страсти. — Я... я не могу... И тут она открыла глаза. Их взгляды встретились. В ее глазах не было ни капли стыда или нерешительности. Была только любовь. Горячая, безудержная, всепоглощающая любовь. И бесконечная, тотальная вера в него. Этот взгляд стал для него последней каплей. Что-то сорвалось внутри, и волна оргазма, такая мощная, что у него потемнело в глазах, накатила на него, сметая все на своем пути. Он кончил с протяжным, сдавленным стоном, впиваясь пальцами в ее плечи, заполняя ее собой так глубоко, как только мог. Это было не просто семяизвержение. Это было падение в бездну, это было освобождение, это было рождение заново. Он рухнул на нее, стараясь перенести вес на руки, чтобы не раздавить, и тяжело, прерывисто дышал, прижавшись лицом к ее шее. Он чувствовал, как бьется ее сердце в унисон с его собственным. Они лежали так несколько минут, пока их дыхание не выровнялось. Леви медленно отстранился, чтобы посмотреть на нее. В его глазах читалась тревога.— Иви? Все... хорошо? Она улыбнулась ему — сияющей, счастливой, немного растерянной улыбкой.— Это было... великолепно, — прошептала она. — Я даже не думала... не думала, что может быть настолько хорошо. От ее слов что-то теплое и огромное распирало его грудь. Он не умел улыбаться широко, но уголки его губ дрогнули в том самом, редком, почти невидимом жесте, который был для него высшим проявлением счастья. Он чувствовал себя не просто удовлетворенным. Он чувствовал себя нужным. Полноценным. Любимым. Он лег рядом с ней и притянул ее к себе, чтобы она прижалась щекой к его груди. Ее рука легла ему на живот, и он накрыл ее своей ладонью. — Спи, — тихо сказал он. — Я здесь. Иви закрыла глаза, погружаясь в сон, полный его запаха и тепла. А Леви лежал и смотрел в потолок, слушая ее ровное дыхание. Боль в ноге была все такой же знакомой. Пустота в доме — все такой же гулкой. Но все было иным. Потому что он был не один. Потому что он нашел не просто любовь. Он нашел себя. И в ее глазах он был не инвалидом, не героем, не капитаном. Он был просто мужчиной. Любимым. И для него это было величайшей победой в его жизни.