Непрошенные гости и плитка шоколада

Чонин впервые за несколько дней позволил себе просто… ничего не делать. Без отчётов. Без звонков. Без холодного взгляда босса через стекло кабинета. Он сидел на полу своей гостиной, укутанный в плед, с кружкой какао и ноутбуком на коленях, притворяясь, что смотрит фильм. (На самом деле он уже двадцать минут тупо пялился в заставку Netflix.) Комната пахла корицей и немного усталостью. Тишина казалась почти священной. И именно в этот момент кто-то начал яростно стучать в дверь. — …серьёзно? — устало выдохнул Чонин. — Вечер пятницы. Я никого не жду. Стучали снова. Долго, настойчиво, и в какой-то момент — со смехом. Тот самый, раздражающе громкий, будто из бара, а не из офиса. — Ян Чонин! Открывай! — крикнул знакомый голос. — Или я свожу сюда курьера с пиццей и скажу, что ты голый! Чонин моргнул. — Только не это… Дверь открыл осторожно — и зря. На пороге стояли Бан Чан и Со Чанбин. Первые два лица, которых он меньше всего ожидал увидеть вместе у своей квартиры. Оба — в дорогих пальто, с пакетами еды и… бутылкой вина. — Вы что, — начал он, — сговорились? — Ага, — улыбнулся Бан Чан, проходя мимо него, как будто был у себя дома. — Твой эмоциональный кризис обсуждался на нашем «экстренном совещании поддержки душевнобольных коллег». — Ты — пункт номер два, — добавил Чанбин, ставя пакеты на стол. — Первый был твой босс, но его мы уже лечили шоколадом. Теперь очередь за тобой. Чонин медленно захлопнул дверь и скрестил руки. — Я не нуждаюсь в лечении. — Конечно, — усмехнулся Бан Чан. — Так говорят все, кто три дня подряд не выходит из квартиры. — Я просто отдыхаю, — сухо отозвался Чонин. — С пледом и фильмом, который даже не запущен? — уточнил Чанбин, заглядывая в экран ноутбука. — О, господи, у тебя пауза на «начать просмотр» уже двадцать семь минут! — Вы следите за временем, когда вторгаетесь в чужой дом? — приподнял бровь Чонин. Бан Чан хмыкнул, откручивая вино. — Мы не вторгаемся, мы — спасаем. Большая разница. Он налил три бокала, бросив Чонину короткий взгляд. Тот взял бокал неохотно, но пальцы дрожали, когда их стекло коснулось. Чанбин, сев на диван, шумно выдохнул: — Слушай, если хочешь, мы можем просто сидеть молча. Без разговоров, без советов. Только ты, еда и наше восхитительное общество. — Или мы можем обсуждать, как ты умудрился вывести Сынмина из себя сильнее, чем кто-либо до этого, — добавил Бан Чан с хитрой ухмылкой. — Не хочу, — отрезал Чонин, отпивая глоток вина. — Вот поэтому мы и пришли, — тихо сказал Чанбин, на секунду перестав шутить. — Чтобы ты не застрял в этом «не хочу». Молчание. Только тиканье часов и редкие звуки города за окном. Бан Чан встал, прошёлся по комнате, потом вдруг сказал: — Он правда жалеет, знаешь? Не умеет говорить, но жалеет. Чонин посмотрел на него, и впервые за весь вечер его взгляд дрогнул. — Он не обязан. — А ты не обязан быть таким чёртовым железом, — тихо ответил Бан Чан. Чанбин усмехнулся, наливая себе ещё вина. — Господи, мы снова превратились в клуб анонимных психологов. Кто следующий? — Ты, — сказал Бан Чан. — Через пять минут ты опять начнёшь ныть, что Сынмин не брал трубку, когда ты просил отчёт. — Потому что он не брал, блин! — вспыхнул Чанбин, и все трое рассмеялись. Смех был каким-то живым. Настоящим. И впервые за долгие дни — Чонин действительно улыбнулся. Может, не всё ещё потеряно. Утро началось слишком тихо. Тишина такая, в которой слышно, как капает кофе в кружку, как листы календаря шелестят от сквозняка, и как город за окном уже живёт, а ты — ещё нет. Чонин сидел на подоконнике, завернувшись в толстовку, и вяло смотрел вниз — на спешащих людей, машины, серое небо. Бан Чан и Чанбин давно ушли, оставив после себя хаос из упаковок еды, винных бокалов и какой-то странный уют, которого не хватало последние дни. Он хотел снова зарыться в одеяло, но звонок в дверь заставил его вздрогнуть. — Если это опять вы, — пробормотал он, подходя к двери, — клянусь, я вас выселю обоих в коридор. Но за дверью никого. Только небольшой бумажный пакет, аккуратно поставленный на коврик. На нём — чисто выведенные буквы: Для Ян Чонина. Он нахмурился. Осторожно поднял, заглянул внутрь — и на секунду просто замер. Там лежала шоколадка. Та самая марка, которую он однажды случайно оставил в офисной кухне. На обёртке — маленькая стикер-записка, написанная тем самым холодным, аккуратным почерком, где каждая буква будто отточена под линейку: «Надеюсь, ты его любишь 🙂 — С.» Просто буква. Без подписи. Без извинений. Но Чонин знал. Он уставился на записку, чувствуя, как где-то глубоко под рёбрами что-то медленно тает. Сынмин. Тот самый человек, который три дня назад смотрел на него с яростью, от которой холодило кожу. Тот, кто не умел просить прощения словами — но, видимо, начал учиться по-своему. Он коснулся пальцами записки, потом перевёл взгляд на шоколадку. И хмыкнул. — Псих. Но в голосе не было раздражения. Скорее… усталое тепло. Он откусил кусочек — сладость расплавилась во рту, слишком мягкая, слишком простая, чтобы быть случайной. Словно в этой шоколадке было всё, чего он не услышал — «прости», «спасибо», «я скучаю». Телефон на столе загорелся уведомлением. Сообщение. От него. Сынмин: Я должен тебе кофе. И, возможно, кое-что ещё. Пальцы Чонина зависли над клавиатурой. Он не ответил. Просто улыбнулся и поставил телефон экраном вниз. (Пусть подождёт. Теперь его очередь немного понервничать.)