Гром среди хрусталей

Утро растянулось. Кофе давно остыл, солнце уже пробилось в комнату, рисуя мягкие линии на полу и по их лицам. Всё казалось слишком спокойным — так спокойно, что даже дыхание становилось громким. Сынмин сидел у окна, в одной рубашке, без галстука — редкость, почти чудо. На коленях — планшет с письмами от клиентов, но он даже не смотрел на экран. Мысли не слушались. А за спиной послышалось движение. Чонин, с одеялом, которое тащил за собой как котёнок, с тихим зевком, подошёл ближе. — Ты уже снова работаешь? — голос мягкий, но с упрёком. — Привычка, — коротко ответил Сынмин. — Опасная привычка. Он подошёл ближе, облокотился о подоконник рядом. Плечо к плечу. Сынмин не двинулся, но чувствовал тепло рядом, и это сбивало дыхание сильнее, чем кофеин. — Ты выглядишь иначе, — сказал вдруг Чонин, глядя на него. — Уставшим? — Нет. Настоящим. Сынмин усмехнулся, но в его взгляде мелькнула тень. — Настоящий я — не тот, кого стоит видеть утром. — А я вот думаю, что именно утром люди и бывают настоящими, — тихо сказал Чонин. — Без роли, без костюма, без маски. Молчание. Он снова поймал себя на мысли, что этот парень умеет выбивать землю из-под ног. Слишком прям, слишком спокоен, слишком живой. — Знаешь, — сказал Сынмин после паузы, — я всё равно не понимаю, что ты делаешь рядом со мной. — Пью твой кофе, — просто ответил Чонин. — Я серьёзен. — А я — тоже. Сынмин повернулся к нему, пытаясь уловить хоть тень насмешки, но не нашёл. И именно это его и добило. Честность. Простая, неосторожная, почти детская. Он вздохнул, отложил планшет, потёр глаза. — Ты не обязан оставаться. — Я не обязан, — согласился Чонин. — Но хочу. Эти слова упали между ними как камень в воду — тихо, но с эхом. Сынмин хотел что-то ответить, но не успел. Чонин шагнул ближе и просто обнял его сзади, прижимаясь к спине, не давая отстраниться. — Не думай. Хотя бы десять минут, — прошептал он. И Сынмин впервые послушался. Он не анализировал, не планировал, не прятался за логикой. Просто позволил. Сквозь шторы в комнату проникал утренний свет, отражаясь в их силуэтах. На секунду всё стало таким тихим, будто и правда — больше ничего не существовало. А где-то на столе телефон вспыхнул уведомлением от Чанбина: «Не забудь, завтра встреча с новым клиентом. И, пожалуйста, не опоздай — теперь у тебя есть для кого стараться 😉» Сынмин усмехнулся. — Этот ублюдок, — пробормотал он. — Твой лучший друг? — Да. И, к сожалению, слишком наблюдательный. Чонин рассмеялся, но не отпустил. И, может быть, именно в этот момент Сынмин понял, что спокойствие — не всегда враг. Иногда оно — именно то, что нужно, чтобы наконец жить. Пентхаус Бан Чана выглядел идеально, как всегда — стекло, металл, линии, будто выточенные под ритм его дыхания. Но на кухне сейчас царил хаос. На барной стойке — бокалы, неубранные тарелки, открытая бутылка вина и… Чанбин, с растрёпанными волосами и телефон в руке, который явно собирался запустить в кого-то. — Ты видел, что он сделал? — рявкнул он, не глядя. Бан Чан лениво потянулся, зевая, в домашней футболке и серых спортивках. — Если это снова про прессу, я клянусь, я отключу тебе Wi-Fi. — Не про прессу. Про него! — Чанбин ткнул пальцем в экран, где красовалась фотография Сынмина с Чонином. Никакой романтики, просто они стояли у машины, но взгляды… говорили больше, чем хотелось. Бан Чан подошёл ближе, мельком глянул и усмехнулся: — Ну, наконец-то. — Наконец-то? — взорвался Чанбин. — Он же всегда говорил: «Никаких эмоций, никаких слабостей!» А теперь что? Новый секретарь — и всё, здравствуй, хаос? Бан Чан опёрся о стол, скрестив руки на груди. — Может, ему просто надоело жить по твоим лекалам о “жёсткой стабильности”. — По моим? — фыркнул Чанбин. — Напомнить, кто из нас учил его держать лицо на совещаниях, пока ты прикрывал всех на уровне совета директоров? — Да, — спокойно ответил Чан. — Но, Бин, может, теперь он просто впервые делает то, что хочет. — А ты не боишься, что это плохо кончится? — бросил Чанбин. — Он всегда держался на грани. А теперь… я вижу, как он горит. — Я вижу, как он живёт, — парировал Чан. — А это не одно и то же. Повисла пауза. Чанбин отвернулся, глядя в окно, где город медленно просыпался. — Знаешь, — тихо сказал он, — я не хочу, чтобы его снова разнесло изнутри. Я видел, как он ломался, когда мы только начинали «Red Line». Тогда ты его собрал, а я прикрыл прессу. Если это повторится… Бан Чан подошёл ближе и положил руку ему на плечо. — Тогда соберём снова. Только не лезь в это с криками. Он не мальчик, Бин. Он сам решит, что ему нужно. — А если он решит, что нужно — это он? — хрипло спросил Чанбин, всё ещё не поворачиваясь. Бан Чан чуть усмехнулся, но в глазах мелькнула мягкость. — Тогда, может, стоит порадоваться за него. На секунду между ними повисло странное напряжение — не злость, не спор, а что-то совсем другое. Взгляд Чанбина скользнул к руке Чана на его плече. Он не отстранился. — Ты всегда такой рациональный, — тихо сказал он. — Нет, — ответил Бан Чан, глядя прямо. — Просто я давно понял, что некоторые вещи контролировать не нужно. И прежде чем Чанбин успел что-то ответить, тот шагнул ближе. Не по-дружески. Не по-деловому. Просто ближе. — Бан… — начал Чанбин, но осёкся, когда тот чуть наклонился, их лбы почти соприкоснулись. — Если уж кто-то имеет право гореть, — шепнул Бан Чан, — то, может, и мы. И на этот раз Чанбин не стал спорить. Просто выдохнул, отложил телефон и тихо сказал: — Ладно. Пусть всё летит к чёрту, но красиво. (А город за окнами уже плавился от света — будто подыгрывал им обоим.)