Пять минут

Солнце пробивалось сквозь плотные шторы — мягко, лениво, как будто и само не хотело тревожить этот хрупкий покой. Сынмин моргнул, пытаясь сообразить, почему в комнате так тихо и тепло. Он не сразу понял, что не один. Что его дыхание синхронизировано с другим. Что на его груди — чья-то рука, тёплая, лёгкая, будто боялась разбудить. Он медленно опустил взгляд. Чонин. Лицо расслабленное, ресницы дрожат от света, губы чуть приоткрыты. И всё это — буквально в сантиметре от него. Мир как будто остановился. Каждый вдох был слышен. Каждое движение — ощутимо. Сынмин не помнил, как они заснули. Последнее, что всплывало — тёплый чай, тихий разговор, короткий смех, потом ещё один. И где-то между словами — усталость. Такая, от которой не спасают ни стены, ни правила, ни холодное самообладание. Он помнил, как Чонин сказал: «Ты ведь не умеешь просто быть. Всегда или работаешь, или прячешься». И как он тогда хотел ответить, но не успел — Чонин просто прислонился ближе, и всё растворилось. Теперь же… Теперь этот человек лежал рядом. В его квартире. В его пледе. (И, чёрт возьми, пах его подушкой.) — …Блядь, — едва слышно выдохнул Сынмин, закрывая глаза. — Что ты со мной делаешь, Ян Чонин… Он осторожно попытался пошевелиться, но рука Чонина тут же крепче сжала его талию. Без слов. Без сна. Просто — не отпускай. И Сынмин, вопреки всему, послушался. Не стал вырываться, не стал прятаться в броню из контроля и отстранённости. Просто остался. Его пальцы нашли край пледа, поправили его на Чонине, и на губах появилась еле заметная улыбка — почти усталая, но настоящая. Он смотрел на него и вдруг понял: вчерашняя ночь не была ошибкой. Она была передышкой. Тем самым крошечным «можно», которое жизнь иногда всё-таки разрешает. И когда Чонин тихо, сквозь сон, прошептал: — Ещё пять минут… Сынмин тихо рассмеялся и прошептал в ответ: — Хорошо. Только пять. (Но оба знали — утро уже давно началось, и им обоим, возможно, больше не хочется, чтобы оно заканчивалось.) Эти «пять минут» давно растянулись. На полчаса, на час — может, на целую вечность, в которой никто из них не решался сделать первый шаг. Сынмин всё ещё лежал, ощущая, как медленно поднимается и опускается грудь Чонина. Ритмично. Спокойно. Слишком спокойно — для человека, который вчера вывел его из равновесия. Он смотрел на потолок, чувствуя, как мысли снова становятся острыми. (Проклятье. Вот почему он не позволял себе быть живым — потому что после этого всё рушится.) Но всё равно не мог заставить себя отодвинуться. Каждый раз, когда пробовал, пальцы Чонина будто невольно крепче держали его, словно инстинкт. И тогда он сдался. — Ты, оказывается, умеешь спать спокойно, — тихо сказал Сынмин, почти себе под нос. — Только рядом с тем, кто не включает совещание в шесть утра, — сонно буркнул Чонин, не открывая глаз. Сынмин замер. Он не ожидал ответа. (Тем более — такого тёплого, спокойного, домашнего.) — Это намёк? — тихо спросил он. — Это угроза, — пробормотал Чонин, наконец приоткрывая глаза. В них — сонная насмешка, чуть хриплый голос, волосы взъерошены. — Если ты сейчас поднимешься и откроешь ноутбук, я уйду. Сынмин не ответил. Только посмотрел на него — долго, внимательно. Этот взгляд не был привычно холодным. Он был… слишком человеческим. — Знаешь, ты опасен, — наконец сказал он. — Я? — усмехнулся Чонин. — Это ты держишь целую компанию и можешь уволить любого одним словом. — Не об этом. — Голос стал тише. — Опасен тем, что рядом с тобой хочется… остаться. Чонин моргнул, как будто слова ударили сильнее, чем он ожидал. Тишина снова вернулась — но уже не между ними. Она была их. Сынмин всё-таки встал, прошёл на кухню, включил кофемашину. Аромат свежего кофе заполнил квартиру. Через минуту в дверях появился Чонин, всё ещё сонный, в его рубашке, чуть длинной, закатанной на локтях. — Ты не дал мне уйти, — сказал он с ленивой улыбкой. — Может, это был план, — ответил Сынмин, подавая ему кружку. — И что дальше, мистер «всё под контролем»? — спросил Чонин, прищурившись. Сынмин сделал глоток кофе, посмотрел на него поверх кружки и сказал: — Дальше… я попробую не разрушить то, что, кажется, наконец-то имеет смысл. И, прежде чем тот успел ответить, Сынмин подошёл ближе. На этот раз он не касался осторожно. Просто обнял. Без слов, без защиты, без дистанции. Чонин сначала застыл, потом выдохнул и уткнулся носом ему в плечо. — Ты всё ещё пахнешь кофе и стрессом, — хрипло сказал он. — А ты — упрямством и упрямством, — тихо рассмеялся Сынмин. (И, может быть, впервые за все эти дни, они оба действительно не боялись.)