Вампиры

***

В хуторе Верхне-Яровском, что раскинулся по самому краю донской степи, стояла глубокая, сырая и ветреная осень. Хлеб уже убрали, и голые, чёрные от затяжных дождей поля навевали на душу немую тоску, предвещая долгие зимние вечера. В такую пору по хутору рано запирали ворота, в куренях зажигали тусклые керосинки или лучины, а старики, устроившись на завалинках или в горнице, попыхивая самокрутками из дешёвого-предешёвого табаку, вели неспешные, тягучие разговоры о житье-бытье, о видах на будущий год, о давно минувших днях. И вот в один из таких вечеров, когда промозглый ветер завывал в печных трубах, словно неприкаянная душа, а мокрый снег с дождём хлестал в стёкла, старый казак Ефим, дед соседа Гордея, сидевший в горнице у печки, хриплым, надтреснутым, будто проржавевшим голосом, ни к кому конкретно не обращаясь, произнёс: – А вампиры, они, браток, не с того света приходят. Не из гроба. Они меж нами ходят. В плоти и крови. Все за столом – хозяин Гордей, его жена Мавра, да двое соседей – усмехнулись, переглянулись. Молодёжь, парнишка-комсомолец Федька, что гостил у дяди, и вовсе фыркнул, отодвигая чашку с пустым чаем. – Да брось ты, дед Ефим, страшилки-то рассказывать! Вампиры – это в городских книжках про графа Дракулу пишут, для барышень. Чего их, нечисти этой, в нашей степи делать? Но Ефим, не оборачиваясь, не обращая внимания на усмешки, продолжил, уставившись своим мутным, выцветшим взглядом в запотевшее окно, за которым в кромешной тьме кружилась и билась мокрая листва. – Не перебивай, щенок. Не дорос ещё, чтобы старика перебивать. Я не про упырей этих заморских, с клыками да в плащах. Наши, донские вампиры, они пострашнее будут, потому как их и распознать-то сразу не всегда выйдет. Кровь они пьют не из шеи, а из самой души человеческой. Из воли. Из последней надежды. И, помолчав, дав словам впитаться в настороженную тишину горницы, он начал свой рассказ. Неторопливый, тяжёлый, как воз с сеном по осенней грязи. Рассказывать про тридцатые годы. Про тот голод, что выкосил чуть ли не пол-хутора. Тогда, в ту лихую годину, по станицам и хуторам, словно вороньё на падаль, слетелись уполномоченные. Среди них запомнился один – товарищ Шмаков. Невысокий, тщедушный, на первый взгляд, человечек в новёхоньком кожаном пальтишке, с портфелем под мышкой. И всегда с ним – его спутник, здоровенный, молчаливый детина в форме, с каменным, непроницаемым лицом. Они на «чёрном вороне» приезжали, и хутор замирал, затаив дыхание. Они не пили кровь в прямом смысле. Нет. Они делали куда как хуже, куда как подлее. Они входили в курень, где уже давно пахло не хлебом, а голодной смертью, где дети, словно птенчики, похудели так, что сквозь жёлтую кожу проступали все косточки, а у взросших в глазах стояла тупая, безысходная покорность. И начинали говорить. Говорили сладкими, ядовитыми, как отрава, словами. – Товарищи! – вещал Шмаков, а его глаза, маленькие, чёрные, бездонные, как у степной гадюки, бегали по опустевшим полкам, по закопчённым стенам, по испуганным, исхудавшим лицам. – Вы – передовой отряд строительства светлого будущего, новой жизни! Ваши трудности – временны и преодолимы! Проявите сознательность! Сдайте скрытые излишки хлеба государству, и оно вас не забудет! А кто утаивает – тот враг народа, вредитель и саботажник! А излишков-то и в помине не было. Весь хлеб, до последнего зёрнышка, уже вымели по продналогу ещё осенью. Но Шмаков не верил. Он не мог поверить. Он садился за стол, вынимал из портфеля аккуратный кожанный блокнот, и начинал своё дело. Он начинал «высасывать». Он выпытывал, вымучивал, вытягивал из людей, как щипцами, последние крохи их чести, их достоинства, их правды, их воли к сопротивлению. Он стравливал соседа с соседом, сына с отцом. – Сосед твой, Гордей, в прошлую пятницу сдал пять пудов ржи, – шипел он, не отрывая своего холодного, змеиного взгляда от потухших глаз хозяина. – А ты чего жмёшься, кулацкое отродье? Родину не любишь? Или на белых барина ждёшь? Признавайся, где схоронил? И человек, затравленный, обессиленный голодом и страхом, под этим пронзительным взглядом, под аккуратными, безжалостными строчками в блокноте, начинал ломаться. Он клянчил, оправдывался, унижался, лгал на соседей, лишь бы от него, от его семьи, отстали эти двое в начищенных сапогах. Шмаков пил эту униженную душу, эту сломленную волю, и, казалось, только это и давало ему силы, заставляло гореть его маленькие глазёнки. После его визитов в куренях стояла мёртвая, гробовая тишина, хуже любого крика. Люшки не смотрели друг другу в глаза. Они боялись. Боялись своих мыслей, своих слов, самих себя. Боялись соседа, который, быть может, под давлением, наговорил на них. А его спутник, тот детина, был вампиром другого, более примитивного, но оттого не менее жуткого толка. Он не говорил. Он действовал. Молча, с тупой, методичной жестокостью, он ворошил солому на полу, залезал на полати, выгреба́л из сундуков и скрыней последние зёрна, закопанные в горшках про запас, на семена, на самый чёрный день. Он конфисковывал чугунки с пустой похлёбкой из лебеды и картофельных очистков и выливал их наземь, если под ними не находил спрятанного мешка с мукой. Он пил не душу, а саму жизнь, саму плоть, саму возможность протянуть ещё день, ещё неделю. После него в курене оставалась только вывернутая наизнанку, потрёпанная нищета и холодное, как лёд в проруби, отчаяние. – Как сейчас помню, к Федосьюшке, вдовице солдатской, зашли, – голос Ефима дрогнул, и он на секунду замолк, глядя в потухшую печь. – У неё трое малых, сама уже пухнет с голоду, ноги как колоды, не ходит, а ползает. А у них, у этих слуг народа, – железное правило: если не сдал, значит, спрятал. Значит, затаил злобу. Значит, враг. Начали избу ворошить, сундуки ломать. А младший её, Гришутка, годков ему пяти было, на печи плачет, голосом уже сиплым: «Мама, есть хочу! Ма-а-ма!». Шмаков к нему обернулся, глаза сверкнули: «Молчи, вражий отродок! Не мешай работе!». А детина тот, здоровый, сундук с приданым материным Федосьюшкиным топором крушит. Ищет, сука, зерно. А там – одни рубахи домотканые да фата свадебная, шёлковая, вся в жемчугах стеклянных… Федосьюшка стояла на коленях, держась за стол, смотрела, как он её память, её девичью радость, последнее, что от матери осталось, на куски рвёт, и не плакала. Слез, видно, уже не было. Молчала. А потом как захохочет, тонко так, до слёз, по-волчьи, заливается… Её потом в больницу, в райцентр, забрали. С ума сошла, бедолага. Детей по соседям, по родне растащили. Семья – и нет её. В избе воцарилась гробовая, давящая тишина. Слышно было, как трещит фитиль керосиновой лампы, да ветер завывает под кровлей. Молодой комсомолец Федька, что так бодро фыркал минуту назад, сидел, потупившись, и нервно теребил край скатерти, лицо его побледнело. – И что же… что же с ними стало? С этими… вампирами? – тихо, почти шёпотом, спросил хозяин Гордей, не глядя на старика. Ефим тяжело, с хрипом вздохнул, достал из кармана затасканный кисет и начал набивать цигарку дрожащими, узловатыми пальцами. – Детина тот, здоровый, через неделю после того случая у соседнего хутора, в Ярском овраге, найден был. Шею, сказывали, сломал, с лошади, мол, кулацкой, упал. А Шмаков… Шмаков исчез. Будто сквозь землю провалился. След простыл. Поговаривали потом, будто видели его в области, в городе, в большом начальнике ходит, в костюме с иголочки, и в ус не дует. И до сих пор, поди, ходит где-нибудь. Потому что вампиры эти, голубчики, не умирают. Они просто шкуру меняют. И кожаную куртку на серый костюм с иголочки. И блокнот тот самый – на новенький планшет. Он замолчал, чиркнул зажигалкой, и в темноте горницы на миг вспыхнуло его старое, измождённое лицо с глубокими морщинами-трещинами. Он сделал тяжёлую затяжку. – Вот вам и вампиры. Не с клыками, а с партбилетом, блокнотом да указкой. Самые что ни на есть настоящие, кровопийцы. И кровь они пьют – человеческую. Только не ту, что по жилам течёт, а ту, что человека человеком делает. Волю. Совесть. Память. Веру в правду. Всё до капли, до дна высасывают. И все сидели в гнетущем, тяжёлом молчании, глядя на огонёк его папиросы, который в темноте мерцал, как одинокий, зловещий светляк. И казалось, что за тонкими стенами куреня, в промозглой, тёмной осенней степи, до сих пор бродят эти бестелесные, ненасытные тени, эти вампиры духа, поджидая, когда в сердцах людей снова появятся слабость, страх и раздор – их единственная и самая любимая пища. И от этой мысли по коже бежали мурашки, и ветер за окном выл уже не просто так, а словно предупреждая о чём-то страшном и неизбежном.