Выживание

***

Стоял тот голодный год, что навсегда врезался в память хутора Верхне-Яровского, как шрам на лице, глубокий и неотцветающий. Он пришёл не внезапно, а подкрадывался исподволь: сначала зима выдалась малоснежной, злой, выстудившей землю до самого нутра, потом весна — затяжной и ветреной, выдувшей последнюю влагу из почвы, а лето обрушилось на степь зноем невыносимым, палящим. Не уродилось ни пшеницы, ни проса, ни даже картошки — этой последней надежды бедняка. Степь, обычно щедрая, пахучая травами и медом, лежала мёртвая, выцветшая до желто-серого оттенка, и ветер, сухой и колючий, гонял по ней колючую пыль да серые, облезлые шары перекати-поля, похожие на окаменевшие клубки тоски. Сначала доели всех кур, потом принялись за скотину — сначала за овец, потом за телят. А когда и скотина кончилась, на хуторе наступила та тишина, что страшнее любого вопля — тишина безысходности, когда даже плакать уже нет сил. У Гаврилы Скворцова, казака ещё не старого, лет пятидесяти, но уже согбенного непосильной работой и горем, в покосившемся курене оставалось пятеро детей, как пять пальцев на руке. Жена, Марфа, светлая и работящая, умерла прошлой зимой от тифа, и с тех пор жизнь его стала похожа на один долгий, изнурительный бой. Бой не с видимым врагом, а с невидимым, подлым — с голодом. Бой за то, чтобы его ребятишки — Катя, Федор, близнецы Ванятка и Танька, да младшенький Мишка — не опухли с голоду, не уподобились тем бледным теням, что тихо, как призраки, бродили по хутору, с пустыми, невидящими глазами, уставясь в землю. Последней надеждой, последним якорем была корова Зорька. Рыжая, с белым звездообразным пятном на лбу. Когда-то она была гордостью семьи, давала парное молоко, сметану. Теперь она стояла в полуразрушенном хлеву, тощая, с проступающими, как гребни, рёбрами, и жевала жёсткую, как камень, солому с крыши, которую Гаврила подкидывал ей раз в день. Молока от неё не было уже месяц, но Гаврила не резал. Корова была как последний живой член семьи, живая, дышащая душа в опустевшем, замолкшем доме, последняя ниточка, связывающая его с прошлой, нормальной жизнью. Но однажды утром он застал старшую дочь, двенадцатилетнюю Катю, у хлева. Девочка, худая, как щепка, с синими, как сливы, кругами под глазами, пристроилась под брюхом Зорьки и пыталась подоить её. Из вымени, обвисшего и пустого, не шло молоко, а лишь сочилась розоватая, водянистая сукровица. Катя плакала, уткнувшись лицом в шершавый бок коровы, тихо, беззвучно, и эти беззвучные слёзы, это детское отчаяние были страшнее любого крика. Они впились Гавриле в самое сердце. В тот же день, после полудня, Гаврила, не глядя в глаза детям, взял с печки заступыщенный, но остро отточенный топор. Дети, понимая всё без слов, сбились в кучку в сенях, на холодной земляной полатке, и смотрели на отца большими, испуганными, словно у мышат, глазами. Младший, трёхлетний Мишка, прижавшись к Кате, спросил шёпотом, от которого у Гаврилы похолодело внутри: — Тять, а мы Зорьку есть будем? Гаврила не ответил. Словно комок в горле встал. Он молча зашёл в хлев, притворив за собой скрипучую дверь. Зорька, почуяв недоброе, жалобно, протяжно замычала, ткнулась своим ещё тёплым, мокрым носом ему в руку, будто прося защиты. Рука у Гаврилы дрогнула. Он закрыл глаза, чтобы не видеть её больших, кротких, понимающих глаз, и с стоном, вырывающимся из самой груди, занёс топор. Мяса хватило ненадолго. Оно было жёстким, жилистым, с кисловатым душком, но дети, собравшись вокруг котла, ели его, не отрываясь, с животной, неконтролируемой жадностью, от которой у отца сжималось сердце и подступала тошнота. Гаврила варил бульон, растягивая его на несколько дней, добавляя туда горсть лебеды, крапивы, лебеды — чего удавалось найти в огороде. Но запасы таяли на глазах, и вскоре в курене снова запахло голодом — тем самым, тоскливым и смертным. И тут он вспомнил. Вспомнил, как ещё до войны, в сытые, забытые теперь годы, возил он с отцом и братьями соль с Маныча. Соль тогда была своя, хуторская, из маленького, затерянного в камышах солёного озера, в стороне от больших дорог. Дорога была дальняя, не меньше ста вёрст, и опасная — могли и волки напасть, и лихие люди. Но соль в голодный год ценилась на вес золота. Её можно было менять на хлеб, на муку, на сало у зажиточных станичников или на базаре в райцентре. Не долго думая, он собрал в холщовый узел последние крохи — небольшой кусок варёного мяса, две лепёшки из лебеды с мякиной, — взял старую, ещё отцовскую, берданку, на случай волков, да пару патронов, бережно хранимых в сундуке, и объявил детям, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Сидите смирно, никуда не шалить. Я на три дня, много — на четыре. Катя, ты за братьями смотри, чтоб слухали. Федор, дров подкидывай, чтоб тепло было. Дорога на Маныч была ему когда-то знакома. Но сейчас степь казалась чужой, мёртвой и враждебной. Он шёл днями, ориентируясь по солнцу и старым приметам — курганам, одиноким деревьям. Ночами припадал к скудным, пересыхающим ручьям, прячась от пронизывающего, ледяного ветра в глубоких балках. Винтовка тяготила плечо, но он не расставался с ней, как с последним другом. Голод сводил желудок судорогой, но он думал не о еде, а о глазах своих детей, которые будут смотреть на него, полные ожидания, когда он вернётся с добычей. Эта картина гнала его вперёд, заставляла подниматься после короткого отдыха. На третий день, когда ноги уже отказывались служить, он достиг солёного озера. Оно лежало, как огромная, мутная, серая лужа, окаймлённая белым, кристаллическим, сверкающим на солнце берегом. Запах стоял острый, солёный, едкий. Гаврила наскоро сколотил из найденных жердей подобие граблей и принялся сгребать соль, крупную, как крупа, в принесённый с собой холщовый мешок. Руки его, потрескавшиеся от ветра и холода, разъедало солью, боль была жгучая, сводящая с ума, но он работал, не разгибаясь, пока мешок не стал полным и тяжёлым, пудов на пять. Обратная дорога была вдесятеро тяжелее. Мешок, навьюченный на плечи, оттягивал их до онемения, лямка врезалась в ключицу. Ноги, стёртые в кровь, подкашивались от усталости. Он экономил еду, съедая в день по крохе, запивая водой из степных луж. Однажды ночью, когда он прилёг отдохнуть в небольшой балке, на него попыталась напасть стая голодных, одичавших волков. Глаза их горели во тьме зелёными огнями. Он отстреливался в кромешной темноте, не видя цели, паля на звук тяжёлого дыхания и на эти парящие в воздухе огоньки. Один волк упал с воем, остальные отступили, но он до самого утра сидел, прижавшись спиной к холодной скале, с берданкой наготове, и слушал их голодное, настойчивое завывание, от которого кровь стыла в жилах. Когда на четвёртый день пути он, шатаясь, как пьяный, едва переставляя ноги, вышел к знакомой околице родного хутора, силы почти оставили его. В глазах стоял туман, в ушах — звон. Он шёл, не чувствуя ног, держась только одной мыслью, одним образом: донести, дойти, не упасть. Дети, услышав скрип калитки, высыпали ему навстречу. Они были ещё бледнее, ещё худее, чем четыре дня назад. Но в их глазах, когда они увидели отца, живого, и тяжёлый, туго набитый мешок за его спиной, вспыхнула искра — не радости, нет, до радости было далеко, а той самой, почти угасшей надежды. Той самой надежды, что отделяет живого человека от мёртвого. — Принёс, — только и смог выговорить Гаврила, сваливая драгоценную ношу с плеч на землю. Голос его был хриплым, чужим. — Соль… Вот… Он не пошёл на следующий день меняться на базар. Вместо этого, чуть отдохнув, он разрезал мешок и небольшими, но ценными в ту пору горстями, завёрнутыми в чистые тряпицы, стал разносить по соседям, по таким же обессилевшим от голода куреням. Вдове Матрёне, у которой на руках трое сирот-внуков. Старику Ефиму, что уже не вставал с постели и тихо угасал. Семье Лисицыных, у которых от голода пухли ноги и шла носом кровь. Он не требовал ничего взамен, не торговался. Он просто нёс и говорил: «Бог даст, выкрутимся». И видел, как в потухших, уставших глазах соседей, как и в глазах его собственных детей, понемногу, с трудом, но просыпалась та самая, почти угасшая жизнь, сила бороться дальше. Вечером того дня Гаврила сидел на завалинке своего куреня. Внутри было пусто от усталости, но на душе — странно и светло. Он смотрел на бескрайнюю степь, погружающуюся во тьму, на первые, крупные звёзды, зажигавшиеся в потемневшем, холодном небе. Он выжил. Выжил сам и, возможно, помог выжить другим. Но он прекрасно понимал, всем своим нутром, что это не конец, не победа. Это была лишь короткая, драгоценная передышка. Завтра снова надо будет вставать на рассвете и бороться. Бороться с голодом, с холодом, с подступающим отчаянием. Потому что выживание — это не разовый подвиг, а долгая, изнурительная, ежедневная дорога, на которой нет места отдыху и слабости. И идти по ней приходится, пока бьётся в груди усталое сердце и пока есть ради кого идти, ради кого бороться. А ради кого идти — у Гаврилы Скворцова было пятеро причин, пятеро самых главных причин, тихо сопевших сейчас в тёплой горнице за его спиной.