Третий

      Все начиналось как обычно — прогулка с одноклассником по улицам городишко, разговоры ни о чем — местами затронутая политика и бездумно оброненные слова. Резкий, даже хамоватый ответ — Анарья привычно смаргивает озадаченность и мягко отшучивается, зная харктер Тассариона. Но, смешавшись с кровью, сквозь все тело простреливает скука. От рутинных расшаркиваний, от чужой глупости, от почти ощутимого на языке вкуса пепла — все это столь невыносимо скучно, что хочется сорвать с себя кожу, собственными ногями отрывать по лоскутку, лишь бы, наконец, отпустило.       Ей почти больно от того, как нудность царапает черепушку. «Господи, замолкни, замолкни, замолкни уже, закрой свой рот,» — думается Анарье, пока она продолжает улыбаться отчего-то действительно замолчавшему парню, — «Я не хочу слышать ни единого звука от тебя более, я хочу стоять на крае обрыва, и смотреть вниз, пока не станет спокойно, я хочу драться, танцуя на волоске от смерти, я не хочу слушать про твоего отца, про твою мать, заткнись, умоляю…»       Анарья моргает. Тассарион смотрит на нее со странной сместью раздражения и недоумения. — Ах, прошу прощения, кажется я отвлеклась? — она хлопает светлыми ресницами, не обращая внимания на сжавшиеся кулаки подростка.       И не успевая увернуться, когда наступает первый удар.

***

      Руки подрагивают, в горле птицей бьется высочайший восторг. Ладони сами сжимаются в кулаки и бьют — сначала по груди, в живот — куда попадется, лишь бы упал, — дальше по темной макушке, из горла вырывается смех — сдерживать птицу не хочется, да и не нужно, и она смеется, смеется, смеется, пока в ушах отражается его задушенный вздох. Лежит скорчившись, прижав к грудной клетке колени, а ей смешно, смешно, когда она наклоняется, и его кулак врезается ей в лицо, разбивая аккуратный нос, заставляя знакомый запах крови ударить по чувствам, смешки становятся искреннее, забава смешивается с металлом, хочется петь и танцевать, но еще больше хочется—       Удар. Шорох, она падает на спину, смеясь так радостно и светло, как будто вместе с выпархивающими из глотки птицами не лезут болезненные пауки. Но она смеется, укатывается от целящейся в грудь ноги, вскакивает вновь, и мир покруживается перед глазами точно в танце, кувыркаясь и смазываясь, как самая лучшая абстракция в мире, и она снова заносит кулак, снова бьет — снова в живот, снова выбивает остатки воздуха. Вдох. Все порхает вокруг, когда она хватает его за волосы, — тц, короткие, — и бьет о ближайший древесный столб. Удар, вскрик, смех, удар — пальцы трепещут от накатившего спокойствия, от наконец-то отступившей скуки. «Бойся,» — почти религиозно шепчет она, когда видит широко распахнутые бледно-карие глаза и тонкие окровавленные губы. А в голове мантрой: бойся, что твое дыхание остановится по моему желанию, бойся, что твои кости проткнут твои легкие, бойся, что сердце еще будет биться, когда я с тобой закончу, бойся, бойся, бойся.       Царапает руку клинком — глубоко, кровь хлыщет, придется зашивать, но ей не больно — пока что ей не больно, ей просто хорошо. Еще удар — давай же, оттолкни ее, крикни что-нибудь, схвати и сделай больно — дерись, дерись, дерись, чтобы не осталось живого места ни на ком.       Они перекатываются по земле почти комично, почти по-детски, когда пальцы сжимаются на его шее и душат, душат, душат до синяков, до хрипов, до взрывающегося фейрверками в груди счастья, до угасающих искорок жизни в зрачках. Грудная клетка подрагивает, птицы все вылетают и вылетают, порхают вокруг, их перья смазывают все перед глазами, оставляют только выражение лица напротив и набатом бьющие мысли — страх, страх, страх, страх, бойся, бойся, бойся, бойся, ты же боишься смерти, ты боишься умереть молодым, так бойся, потому что я убью тебя — убью, так и знай.       Она снова смеется, отпуская чужое горло, слыша отчаянный вдох, — смеется, не безумно, не как сумасшедшая — смеется тихо, беззаботно и с абсолютной, открытой честностью.       Обрыв, болезненный вдох — она хватается за живот, складывается пополам — удар, крики, злая ругань — а ей все смешно, смешно, всегда смешно.       Под кожей впервые не режет, не царапает, не кусает, в голове, наконец-то, пусто. Весь мир сжался до этой картины перед глазами — до испуга, до страха, и она хочет еще еще еще еще, ей нужно еще, чтобы жить дальше, ей нужно больше, иначе…       Окровавленная от пореза рука хватает камень и бьет по колену, опять вскрик, а она все смеется, птицы все летают, летают, летают, летают, летают, летают, летают, даже когда грязная подошва вдавливается в рубашку, когда камень заносится над головой, они летают, летают, летают, летают, когда камень об лоб, об висок, об лицо, они порхают вокруг, они щекочут каждую клеточку тела, они кружат в легких и в голове вместе с запахом металла и красными пятнами на белоснежном платье. Она бьет, бьет, бьет, бьет, бьет, смеется, смеется, смеется.       Пока тело на замирает. Пока птицы не разлетаются, будто их никогда не бывало. Пока боль не настигает болезненным уколом. Пока в голове не мутнеет.       Но даже тогда, когда дышать тяжело от боли, когда пауки еще ползают по горлу, — Анарья выдыхает. Ей, наконец, спокойно. Ей, наконец, хорошо. Ей, наконец, весело.